Previous   Home   Contents   Next
 
Кэти Акер
ЖИЛА-БЫЛА НЕДАВНО О...
 
ЖИЛА-БЫЛА НЕДАВНО О...


ГОВОРИТ АРТО:

Когда О была девочкой, более всего ей хотелось, чтобы о ней заботился какой-нибудь мужчина. В ее мечтах вместилищем всех мечтаний был город.

Город, всегда пребывавший в упадке. В центре этого города когда-то повесился ее отец. Это не может быть правдой, думала О, ведь у меня никогда не было отца.

В мечтах она разыскивала своего отца.

Она знала, что это глупо, потому что он был мертв.

Не будучи глупой, О думала, что должна попытаться найти его, чтобы суметь ускользнуть из дома, в котором она жила и которым заправляла женщина.

Она пошла к частному детективу. Он называл О сударыней.

"Я ищу своего отца".

Частный детектив, который в одной из реальностей был другом О, ответил, что это несложный случай.

О обрадовалась, что с ней все просто.

Так они и начали. Первым делом, как он ей и велел, О рассказала ему все, что знала об этой тайне. На то чтобы пересказать это во всех подробностях, у нее ушло несколько дней.

Тогда в Далласе стояло лето. Все выгорело.

О самом начале О ничего не помнила, никаких деталей. О своем детстве.

За беспамятством ей вспомнились самоцветы. Когда ее мама умерла, открыли ларец с драгоценностями. В ларце было одно отделение, выстланное красным бархатом. О знала, что это было также и влагалище ее матери.

О дали зеленый драгоценный камень.

О не знала, где этот камень теперь. Что с ним случилось. Тут и крылась тайна, о которой она говорила.

Детектив занялся делом. Через пару дней он сообщил имя ее отца.

"Оули".

Имя ничего для нее не значило.

Вашего отца зовут Оули. К тому же он убил вашу мать.

Вполне возможно, подумала О, словно отстраняя это мыслью.

Детектив сообщил еще несколько подробностей о ее отце: он был из Айовы, а по происхождению - датчанин.

Все это вполне могло оказаться правдой, ведь что она могла знать наверняка? Когда О проснулась от своих безумных грез, она вспомнила: мать умерла за восемь дней до Рождества. Несмотря на то, что рядом с ее телом лежала записка, в которой раскрывалось местопребывание семейного белого пуделя, полицейские были уверены, что ее мать убита. Кем-то неизвестным. Поскольку стояло Рождество, полицейские совсем не собирались это убийство расследовать, когда могли вернуться к своим теплым семейным очагам и рождественским праздникам.

Впервые в жизни О поняла, что ее маму мог убить отец. По словам единственного родственника отца, которого она когда-либо встречала, - его пухленького двоюродного брата, дочь которого (по его словам) цеплялась с сексуальными целями к бездельникам на Бауэри, ее отец убил кого-то, кто залез к нему на яхту.

После чего ее отец исчез.

О испугалась. Если ее отец убил мать, он может убить и ее. Возможно, к этому и клонилась вся ее жизнь.

Все это время О жила и оставалась в живых, пребывая в грезах. Одно из ее видений было связано с самым злым человеком на свете.

Это было на модном курорте, расположенном в сельской местности далеко от города. О стояла на одной из каменных платформ или гигантских граммофонных пластинок, далеко выдающихся из огромного утеса. Кое-где меж камней пробивался кустарник. Каждая пластинка, кроме верхней и нижней лежала прямо над и под другою такою же. Та, на которой прикорнула О, выдавалась в пустое небо дальше всех остальных, ибо эта пластинка была сценой. В первом действии пьесы О узнала, что в этот край проникло зло. Что отец, который был равнозначен злу, успешно украл или присвоил собственность своего сына. Оба они стояли позади О. Затем отец начал сына мучить. Он причинял физическую боль. О к тому же увидела, что старший из мужчин целится в нее из трех различных автоматов. Каждый из них отличался от других. О поняла, что он хочет скорее напугать ее, а не застрелить.

Она рассмеялась. И тут же исчезла.

О ненавидела его куда больше, чем кого-то можно ненавидеть.

Не то на следующий день, не то несколькими днями позже девушка начала разыскивать старшего из мужчин. В этом предприятии она и его сын стали партнерами, сонаемниками; на самом деле именно сын и объяснил О: чтобы преуспеть в качестве детектива, нужно избавиться от страха. По какой-то неведомой ей причине О всегда боялась людей.

Отец оставил единственный ключ к своему местопребыванию. ДН. Никто, похоже, не знал, являются ли эти буквы чьими-то инициалами, сокращением для чего-то или же они принадлежат языку, непонятному ни одной живой душе. О и сын считали, что ДН было названием кофейни... . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Они приехали в заброшенный городок на Западе. Кофейня, которую они обнаружили в одиночестве, именем коему было улица, сплошь желтая внутри, названия не имела ... . . . . . . . . . . . . . .. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Они добрались до какого-то ранчо. Главная постройка, которую они поначалу не заметили, столь она была незаметна, оказалась одноэтажным зданием с облупленной белой краской. Справа в стену встроено кафе.

Девушка кормила свою лошадиную (она была величиной с большую лошадь) собаку - целое блюдо сырых гамбургеров. Она привыкла быть замужем за сыном; теперь она жила на этом ранчо и была счастлива.

Таков второй ключ.

И больше не потребовалось, поскольку человек, которого она разыскивала, шел прямо на нее. В открытую, кроме них двоих там никого не было. О поняла: все, что с ней случилось, случилось только потому, что ее влекло к этому мужчине. И она ненавидела его, потому что он был полон насилия.

Тут-то О и начала учить его, как обратить насилие в удовольствие.

Затем О решила, что хочет отправиться туда, где никогда до тех пор не была:

ГОВОРИТ О:

Революции в Китае еще только предстояло начаться. В то время слово революция ничего для нас не значило, ведь всем владело одно и то же правительство. Казалось, идти уже некуда. Все мои друзья, включая и меня саму, не достигнув старости, уже умирали и прежде чем умереть жили совершенно невыносимым образом, ибо такова была жизнь. Невыносима.

Я не интересовалась политикой.

Я отправилась в Китай, как обычно куда-то направлялась: следом за парнем.

Я верила, что мы любим друг друга.

Какая разница, как называется тот незнакомый город, в который я приехала. В Китае все незнакомые города состоят из трущоб, а те выглядят на одно лицо: каждый - лабиринт, чреда, в которой улицы переплетаются с улицами, исчезающими во все новых и новых улицах, и каждая из них никуда не ведет. Ибо исчезли любые знаки.

Бедняки ели все, что попадало им под руку.

Перед самой революцией китайское правительство объявило людям, что спад позади. Из-за этой лжи бедняки не могли отличить экономическую жизнеспособность от неспособности. Кое-кто из них ходил с торчащими из тела иглами.

Многие женщины торговали собой за деньги.

В, мой приятель, сказал, что если я люблю его, то должна торговать собой за деньги. Я знала, что начинал В с женщин, которые были проститутками. Я не знала, глубоки ли его чувства ко мне и вообще каковы эти чувства. Я все чаще и чаще изумлялась, почему тянусь за мужчинами, которые обо мне не заботятся.

В моей жизни наяву царила мать, а не отец. Когда она была жива, она меня не замечала, а когда замечала, так ненавидела. Она хотела, чтобы я была ничем, или чем-то того похуже, ведь именно мое появление у нее во чреве, даже еще и не в этом мире, стало причиной что ее покинул муж. Так моя мать, которая была восхитительна, очаровательна и лжива, сказала когда-то мне.

Когда еще была жива.

Отсутствие - имя не только отца.

Каждый публичный дом - это детство.

Тот, в который поместил меня В, назывался "Анжель".

Вне стен публичного дома мужчины боятся красивых женщин и бегут от них; очаровательная женщина, чтобы быть с мужчиной, должна нести шрам. Шрам не физический. Именно в этом и была слаба моя мать; ее слабость стала моей судьбой.

В борделе женщины, как бы они ни выглядели на самом деле, для мужчин всегда прекрасны. Ибо исполняют их фантазии. Тем самым так называемый мужской строй отделяет на территории, называемой женские тела, свои доводы от своих фантазий.

Поскольку во всем борделе я оказалась единственной белой девушкой, остальные, включая и Мадам, которая когда-то была мужчиной, меня ненавидели. Они насмехались над такими моими качествами, как, например, вежливость. На самом же деле они не могли примириться, что на проституцию меня толкнула отнюдь не экономическая необходимость. Для них слово "любовь" не имело никакого смысла. Но я стала шлюхой не потому, что любила В до такой степени, что сделала бы для него все. Все, чтобы убедить его полюбить меня. Я же начинала понимать, что никогда не получу любви. Я пошла в публичный дом по своей доброй воле, чтобы суметь стать ничем, поскольку, как мне верилось, только не будучи ничем, я начну видеть.

Я даже не догадывалась, что я делаю.

Когда я поступила в ее заведение, Мадам забрала у меня все, что мне принадлежало, даже мои крошечные очки для чтения. Словно тюремная надзирательница. Она сказала, что будучи белой, я считаю себя вправе чем-то владеть. Например, счастьем. Что я слишком бледна, слишком хрупка, и не вынесу здешней жизни.

Другие девушки думали, что я могу покинуть публичный дом, когда мне заблагорассудится. Но я не могла уйти оттуда, поскольку внутри борделя я была никем. Некому было уйти оттуда. Теперь я была ребенком: избавься я от детства, и от меня ничего бы не осталось.

Постепенно девушки приняли меня как шлюху. Тогда мне захотелось полюбить мужчину, который бы любил меня.

В трущобах много ясновидящих. В часы досуга шлюхи посещали прорицательниц судьбы. Хотя я вскоре стала сопровождать своих подруг, я слишком боялась сказать что-либо этим женщинам, большая часть которых и сама когда-то прошла через наш бизнес. Обычно я забивалась в угол и почти никогда ни о чем не спрашивала, не желая ни в чем себе признаваться. Когда наконец я все же осведомилась о будущем, я задала вопрос так, будто ничего такого не существует. Я чувствовала себя в безопасности, только и зная, что детали обыденной жизни, сортиры и срач, - все, что было сном.

Будто сны не могли быть реальностью.

Предсказательницы судеб бродили по улицам вокруг "Анжеля".

За мою, именно мою судьбу, насколько я помню, отвечала карта Повешенного.

У гадавшей по картам женщины за душой было еще кое-что.

"Означает ли это, что я покончу с собой?" - спросила я.

"О, нет, О. Эта карта гласит, что ты - мертвая личность, которая жива. Ты - зомби".

Но я знала лучше. Я знала, что Повешенный - или Жерар де Нерваль - был моим отцом, как был им и всякий мужчина, которого я трахала.

Мой отец был владельцем Смерти, публичного дома. Восседая в своем царстве отсутствия, он обозревал все, чего не было.

Карты ясно показали мне, что я его ненавидела. Когда из незримого царства в царство зримое приходит весть, вестником ей служит эмоция. Мой гнев, вестник, приведет к революции. Революции опасны для каждого.

Но карты сулили самое плохое. Они рассказали нам, шлюхам, что революция, которая должна была вот-вот случиться, из-за своей собственной природы или источника обречена на неудачу. Как только она потерпит неудачу, как только верховная власть - господствующая или революционная - исчезнет, как только она, словно змея, поглотит свою собственную голову, когда улицы впадут в нищету и упадок, уже другие нищету и упадок, все мои грезы, каковыми я была, разлетятся вдребезги.

"И тогда, - сказала предсказательница судьбы, - ты окажешься на пиратском корабле".

Карты, помню, поведали мне, что в будущем меня ждет свобода.

"Но что я буду делать, когда на свете нет никого, кто бы меня любил? Когда все существование - всего лишь свобода?"

Карты продолжали показывать образы притеснения, болезни, тягот...

Я пробыла в борделе месяц. В ни разу не пришел ко мне, потому что ему всегда было на меня наплевать.

Я была шлюхой, поскольку была одна.

Предсказательница судьбы поведала, что я буду свободна после странствия в край мертвых. Я пыталась избавиться от одиночества, и ничто не могло избавить меня от него, пока я не избавилась от самой себя.

ГОВОРИТ АРТО:

О сказала: "Я хочу отправиться туда, где еще никогда не была".

Я жил в комнате среди трущоб. Я был еще в своем уме.

Я был всего-навсего мальчишкой. Кроме нищеты трущоб я ничего не видел. Противясь нищете снаружи и внутри себя, я обратился к поэзии. Особенно к поэзии Жерара де Нерваля, который хотел прекратить собственные страдания, себя преобразить, а вместо этого повесился на живописно проржавевшем гвозде.

У меня не было жизни. Я любил только тех поэтов, которые были преступниками. Я начал писать письма людям, которых не знал, этим поэтам, не для того, чтобы с ними пообщаться. Совсем для другого.

Дорогой Жорж, - писал я.

Я только что прочел в журнале две ваши статьи о Жераре де Нервале, которые произвели на меня странное впечатление.

Я - безграничная серия естественных катастроф, и все эти катастрофы были неестественно подавлены. По этой причине я схож с Жераром де Нервалем, повесившимся в ночной час в проулке. Самоубийство - просто-напросто протест против контроля.

Арто

Проулки были вокруг меня повсюду. Они разбегались во все стороны в таком беспорядке, что вдруг оборвались. Там был бордель.

Я смотрел, как мужчина за мужчиной заходят в дверь. Мужчины приходили в этот бордель не для того, чтобы совершать половые акты, которые они могли бы иметь и вне его, а чтобы разыграть развернутые и мучительные фантазии, которые в один прекрасный день я смогу вам описать. Я буду способен на это, когда в этом мире найдется иметь место человеческому удовольствию. День за днем я заглядывал из одного из своих окон в одно из окон борделя. Там я впервые и увидел О, она была голой. Я не мог оторвать от нее глаз, пытаясь отбросить в сторону все, что ее окружало.

Ради нее я бы умер. Когда человек вешается, его член становится таким огромным, что он впервые осознает: у него есть член.

Однажды О вышла из борделя. Я видел, как она замерла на самом пороге, уставившись прочь. Она явно была в ужасе. Наконец она переступила одной ногой через порог. Понятия не имею, что отражалось в ее глазах. Трижды металась туда-сюда через порог ее нога. Оказавшись снаружи, она начала меняться, как меняются в поднебесье ветры. Возможно, она очутилась снаружи, под открытым небом, в первый раз. Возможно, в спертой атмосфере борделя О была какой-то, а теперь стала уже другой, пусть и неотличимой с виду. Я смотрел, как эта девушка начинает дышать. Я наблюдал, как она впервые столкнулась с нищетой, с улицами, с которыми каждый день соприкасалось мое тело. Улицами, обитатели которых ели все, что могли, а когда уже не могли ничего съесть, умирали.

Эти улицы напомнили О о ее детстве. Ведь ребенком она всегда была одна. Несмотря на сводную сестру, теперь вышедшую замуж за европейского миллионера, занимающегося оружием. Каждое лето мать, чтобы больше не видеть О, посылала ее в шикарный летний лагерь. Для девочек. Там девочки в объятиях друг друга целый час, перед тем как их созывали к обеду, танцевали модные танцы, а О наблюдала за ними. Она знала, что не умеет танцевать. В публичном доме в первый раз за всю свою жизнь О была в безопасности, ибо здесь не бывало людей.

В публичном доме она стала голой.

Теперь, когда О чувствовала себя в безопасности, она нашла силы вернуться в свое детство. В нищету. Я наблюдал, как О проходит улицу за улицей, разыскивая, кем же стать. Я знал, что когда она найдет то, что должна найти, она будет принадлежать мне.

ГОВОРИТ О:

В первый же раз, когда мы спали с В, я узнала, что он меня не любит. Но не знала почему. В результате отвращение и смятение оставили мне лишь обломки веры, за которые я могла цепляться: я цеплялась за веру, что в будущем В сможет меня полюбить.

Как ребенок, который не может поверить, что его матери нет до него дела.

Я осталась в этом борделе. Однажды вернулся В и сказал, что хочет, чтобы я встретилась с женщиной, которую он обожает больше своей жизни. Для этого он собирался забрать меня на день из борделя.

До его встречи со мной они пробыли вместе долгие годы. Так он сказал. Потом она ушла от него. Виноват был он: он ей не подходил. В Китае она вернулась к нему, и теперь он хотел сделать для нее все, что только в человеческих силах.

Хотя она и вернулась к нему, она все еще была не уверена, хочет ли с ним быть, и это заставляло его любить ее еще сильнее.

Я не знала, кто я для В, почему он рассказывал мне о женщине, которой поклонялся. Я могла цепляться за свое отвращение. Может быть, отвращение - это в конечном счете кое-что. Мужское тело. Я пошла за ним из борделя. По тем улицам, которые начала обследовать сама по себе.

Под небом летала птица.

Его подруга была столь же белокожа, как и я. Но она была красива и богата. С момента нашей встречи я знала, что я для нее не существую - точно так же как не существую я и для В, что она не знает, как любить. Она была одним из этаких собственников. Она кем-то была. Я могла любить В, чего она никогда бы не смогла, но чего он хотел? Хотел ли он всего того, что я была способна ему дать?

После обеда он взял нас со своей подругой обратно в бордель и там привязал меня к кровати. Воткнутые в плоть под самыми нижними ресницами иголки не давали мне закрыть глаза. Передо мной В занимался с нею любовью. Сначала пальцами. Нежно поигрывая наружными губами. Из бледно-розовых они прекратились в кроваво-красные. Открылись моим глазам, когда он убрал пальцы. Несколько пальцев было у нее во рту. Он гнул, клонил ее, а затем повернулся - ее щель сочилась так обильно, что я видела свисающие с кончиков его пальцев капли - и вставил свой член, о котором были мои мысли, в эту самую щель, которая, должно быть, раскрылась в ожидании, вопияла в предвкушении наслаждения, какая разница, любила она его или нет, все равно он ее имел, протыкал, пропарывал, молотил, мял, и все это выливалось в наслаждение, тело - это наслаждение, я познала наслаждение и созерцаю бесконечное наслаждение, как оно приходит снова, снова, снова, оно, которое я познала и в котором мне теперь отказано.

Богатая, она могла так никогда и не узнать, в чем состояло мое удовольствие, и я посему изменилась.

Во время обеда, а потом и во время их секса, который я была вынуждена - также и самой собою - наблюдать, на моих губах была та помада, которой пользовалась моя мать. Моя мать всегда разгуливала по дому голой, трогая то и дело свое тело. На губах ее лежала кровь ее месячных. У нее в доме не было мужчин, поскольку мой отец оставил ее до того, как я родилась. Поскольку я никогда не знала тебя, каждый мужчина, которого я трахаю, это ты, папа. Каждый член проникает мне во влагалище, каковое, поскольку я никогда не знала тебя, это река по названию Ахерон. Я же сказала, что просто собираюсь рассказать правду: Когда ты, хер из херов, ты, единственный в мире любовник - я-то знаю, ибо мне ради секса надлежит жить, а не умереть, - когда ты слинял, сдрочил, скрылся, соскочил и исчез прежде, чем я родилась, ты выбросил меня, а я еще не была даже и рождена, в совсем другой мир.

Имя этому миру - Китай.

Кто поймет несметность населения Китая, его детей, его марширующих по-солдатски студентов?

АРТО ПЕРЕПИСЫВАЕТ СВОЕ ПЕРВОЕ ПИСЬМО К ЖОРЖУ ЛЕ БРЕТОНУ:

Я существо неистовое, полное яростных бурь и других катастрофических явлений. Я по-прежнему могу лишь начать это письмо, начинать его снова и снова, поскольку, чтобы писать, я должен пожрать себя, мое тело - моя единственная пища. Но я не хочу говорить о себе. Я хочу обсудить Жерара де Нерваля. Он доставлял средства к существованию - к существованию мира. Из мира и магии он делал живой мир. Царство мира и магии, с которым он имел дело, было царством Похорон. Его собственной смерти и похорон.

Я расскажу о смерти, своей смерти, позже.

Карта таро в царстве Нерваля - это Повешенный. Хайдеггер под тем же самым знаком перевернул себя и отвернулся от Гитлера. Пытаясь "прийти к соглашению со своим ... прошлым в нацистском движении", он объяснял, что "сама возможность какого-либо выступления", или "воля к главенству и управлению" была "своего рода первородным грехом, в котором он находил себя виновным". Вместо тут-бытия он особенно выделял бытие, или по своей сути благоговейную созерцательность, которая способна открыть и оставить открытой возможность некоего нового язычества, в коем не сможет подняться никакая верховная власть, никакая суверенность не восстанет из праха недоношенной гитлеровской революции.

В царстве Нерваля благоговейная созерцательность - это Повешенный. Созерцательность - это акт выворачивания наизнанку, переворачивания, странствие по дороге в край мертвых, будучи и оставаясь при этом в живых. Созерцательность с виду ничего не делает. Иными словами, для меня карта с Повешенным представляет почти невероятную возможность - что это общество, в котором человеческая индивидуальность зависит от того, чем она владеет, а не что владеет ею, что это общество, в котором я живу, сможет измениться.

Жерар де Нерваль был моряком, который погружался в забвение и при этом писал забвению наперекор. Он ненавидел свое херово мужество и поэтому трижды погружался в Ахерон, в забвение, пока наконец его окровавленный хер не закачался на этих водах. Другими словами, он повесился.

ГОВОРИТ О:

День за днем я бродила в поисках В, которого мне не суждено было более встретить.

ПИСЬМО ПРОДОЛЖАЕТСЯ:

Я - Жерар де Нерваль, который повесился в двенадцать часов ночи в четверг. Другой умер в Париже или же объявил, что его смерть не за горами, он объявил, что вот-вот умрет от одиночества. Я, Жерар де Нерваль, который пишет наперекор утилитарной концепции мироздания, намерен повеситься на привязанной к решетке завязке фартука. Ничего не останется.

Сейчас я, Жерар де Нерваль, хочу поговорить о разнице между повешением и Повешенным: Я, Антонен Арто, повесился и не умер.

Я живу в трущобах Китая и собираюсь приобщиться к сексу.

ГОВОРИТ О:

Если рядом нет В, я не хочу быть шлюхой.

ГОВОРИТ АРТО:

Я вошел в бордель, чтобы встретиться с О. Меня, спросив, куда я иду, остановила Мадам. Я сказал, что иду служить О.

Она объяснила, что я должен дать ей денег и только тогда смогу быть с О. Поскольку денег у меня не было, меня вышвырнули из борделя.

Я очутился на рыночной площади, где все продавалось и все покупалось. У некоторых бедняков там не было ни рук, ни ног. Другие согласны были за деньги на все что угодно сексуальное. Детишки говорили, что треть их умрет, если следующий урожай не даст достаточно бобов. Я решил, что должен остановить тот ад, в котором живу.

Я знал, что меня вышвырнули из публичного дома, потому что я отказался дать О деньги.

Я хотел, чтобы О любила меня.

Отказав мне в сексуальности, они заронили в меня семена бунта. В трущобах найдутся и другие мужчины и женщины вроде меня. Те, которые сделают все, что понадобится, чтобы все изменить.

ГОВОРИТ О:

Я больше не хочу быть шлюхой

ГОВОРИТ АРТО:

Как раз в это время революционеры, как мужчины, так и женщины, встретились в скудном свете ущербной луны.

"Мы бедны, - говорили они. - Нам нужно заполучить оружие".

"Один белый человек дал нам на оружие немного денег, наверное, просто чтобы спасти свою собственную шкуру".

Хотя меня не интересовали подобные орудия, я согласился взяться за поставку автоматов, более чем опасное предприятие, получив за это в точности ту сумму, которая была нужна, чтобы я мог купить О и ее освободить.

Так я и отсек свое херово мужество, и из моего сердца, о котором я ничего не знал, потекла кровь.

ГОВОРИТ О:

Долго ли еще продлится это царство мазохизма?

АРТО АДРЕСУЕТ ЭТОТ ВАРИАНТ СВОЕГО ПИСЬМА О:

Куда бы он ни направлялся, Нерваль всегда носил с собой старый и грязный шнурок от фартука, принадлежавшего когда-то царице Савской. Так мне говорил Нерваль. Или это была завязка от корсета мадам де Ментенон. Или Маргариты Валуа.

На этом-то шнуре от фартука, привязав его к решетке, он и повесился. Черная, поломанная, замаранная собачьим дерьмом решетка находилась внизу каменной лестницы, которая вела на улицу Тюери. С этой лестничной площадки легко было спрыгнуть вниз.

Пока Нерваль раскачивался там, над ним кружил ворон, казалось. он сидел у него на голове и каркал не останавливаясь: "Хочу пить".

Возможно, старая птица не знала других слов.

Я, Антонен Арто, теперь собственник, ибо владею языком самоубийства.

Почему Жерар де Нерваль повесился на подвернувшемся шнурке? Почему это общество, то есть Китай, ненормально?

Чтобы узнать, почему Жерар в безумии порешил сам себя, я войду в его душу:

Жерар был таким же человеком, как и я. Он написал:

...Сраженный гением твоим, о Яхве, наповал

Последним, "О тиран!" - из адских бездн вскричал.

Жерар был последним, потому что писал это, собираясь покончить с собой, он писал свою предсмертную записку Богу-Тирану, самое существование которого обрекало Жерара на ад. То есть Жерар покончил с собой из-за существования Бога: Жерар воспротивился тирании Бога, отрезав себе голову. Ибо Бог - это голова, гений. Жерар отсек себе голову шнурком от женского фартука, так что теперь он - женщина, так что теперь у него между руками дыра. Каждая душа - ничто. Душа Жерара де Нерваля научила меня, что ничто - ужасающая бездна, из которой всегда пробуждается сознание, чтобы перейти во что-то и тем самым существовать .

Телесная дыра, которую каждый мужчина, но не женщина, включая Жерара де Нерваля и меня самого, должен сделать, это бездна рта.

Я нашел этот язык, вот почему я могу написать тебе, О, это письмо. Понимаешь, Жерар, который был таким же обнаженным, как и ты сейчас, дал мне язык, и тот не лжет, потому что бьет из дыры его тела.

Ты обнажена, поэтому я знаю: у тебя было тело.

Когда Жерар отсек себе голову, он сделал все то, что было в нем внутренним, наружным: сегодня все внутреннее становится внешним, и это-то я и зову революцией, а те люди, которые являются дырами, - вожаки этой революции.

Мне случилось знать Жерара де Нерваля, и он был революционером и до, и после того, как повесился на шнурке от передника. Он повесился на женском шнурке в знак протеста против политического контроля. Самоубийство - не более чем протест против контроля. Повторяю это. Когда он кастрировал себя, из него потек язык.

Я свидетель, что это так.

Теперь уже я - кастрировавший себя Жерар де Нерваль, поскольку сознание в форме языка истекает теперь из меня и меня терзает, так что я могу быть с тобой. Я буду владеть тобой, О.

ГОВОРИТ О:

Теперь я знала, что В никогда не вернется ко мне и не заберет из борделя.

Осознавать, что он никогда меня не полюбит, было все равно, что знать: он меня никогда не любил.

Я уже не была более в безопасности и поэтому заболела. Я была при смерти.

Как раз в это время революционные студенты, вооруженные куда профессиональнее окружавших их полицейских, ворвались в расположенное рядом с трущобами английское посольство. Несмотря на серьезные потери и даже убитых, они сумели разрушить правительственное здание.

Выздоровев, я узнала, что В был одним из совладельцев публичного дома. Я и раньше знала, что он богат. Меня больше не волновали чувства В ко мне: все, что я от него хотела, - быть от него подальше.

Я хотела, чтобы В не было со мною рядом: я не хотела, чтобы что-нибудь менялось.

В и дал первым деньги на оружие террористам. Может, он даже не знал, почему. Может, он испытывал потребность подрывать и разрушать. Я не знала В и не знаю. Когда налет революционеров на англичан увенчался успехом, он, вероятно, испугался. В первый раз в своей жизни он понял, что быть белым и богатым означает быть уязвимым. Поэтому, когда революционеры вернулись к нему с просьбой о новых деньгах, он им отказал.

Они начали его избивать. Они его чуть не убили.

Стоило мне узнать, что произошло, и я перестала ненавидеть В за то, что он не ответил на мою любовь.

В стычке перед взрывом английского посольства юноша, добывший для революционеров оружие, оказался тяжело ранен в руку.

Сжимая в другой руке деньги, которые заработал, доставляя террористам оружие, он пришел в бордель. Он разыскал Мадам и дал ей столько денег, сколько она запросила за мою покупку. Я ничего не знала о покупке моей свободы.

Из-за двери моей спальни Арто сказал мне, что вернулся за мной.

"Я еще больна. Я не хочу никого видеть".

Он вломился в мою комнату, и я ударила его. Он рухнул на пол, прямо на сломанную руку. Когда он вскрикнул, я удивилась.

"Ты же еще мальчишка, как ты умудрился так серьезно пострадать?".

Его рука была вывернута под немыслимым углом.

Теперь я понимала, что кому-то может быть больнее, чем мне. Нагнувшись, я втащила его тело к себе на бедро, как могла высоко. Я просто хотела с ним трахнуться. В это мгновение боль была для него тем же самым, что и сексуальное наслаждение. Для меня же каждый участок моей кожи стал отверстым проходом; посему все части его тела могли сделать и делали со мной все что угодно. Мы дивились своим телам.

АРТО ПЕРЕПИСЫВАЕТ СВОЕ ПИСЬМО:

Когда я увидел О, я хотел защитить ее, потому что она поклонялась своей пизде.

ГОВОРИТ О:

Я никогда больше не видела Арто.

Ослабев не только из-за избиения, но и из-за того, что его покинула богатая подруга, В начал сходить с ума.

Он узнал, что этот парнишка и я влюблены друг в друга. Он начал преследовать Арто по трущобным улицам, которые все более и более смердели революционерами, по тупиковым проулкам. В одном из них он выстрелил в юного поэта и оставил его там умирать.

В те дни повсюду было слишком много тел, чтобы говорить об убийстве.

Когда я услышала об этом, мне уже не было дела, что случится с В. Я ушла из публичного дома. Для меня во всем мире не осталось больше мужчин.

Когда-то я разыскивала в своих грезах отца, а нашла молоденького и безумного паренька, которого потом убили.

Я стояла на краю нового мира.



Перевод с английского Виктора Лапицкого
Источник: http://rema.ru:8100/komment/comm/18/20acker.htm