Previous   Home   Contents
 
ЧУМА XXI ВЕКА
(автор неизвестен)
 
Вряд ли сейчас людям приходится жаловаться друг на друга. Ведь только что (три недели назад) закончилась атомная война. Ударная волна, проникающая радиация, дозиметрический бум - все это уже позади. И людям жаловаться друг на друга не приходится. Нынешний мир идеален!

Я упомянул об атомной войне; событие свежее и, безусловно, немаловажное. Стоит рассказать о нем поподробнее.

Война закончилась три недели назад. Но ее последствия еще дают о себе знать. Какая-то страна сбросила сто бомб, а французы поменьше, штук тридцать. Зачем было экономить ядерный запас, если наконец-то появился случай (возможно, единственный) его применить. Сколько всего бомб было, не знаю. Может быть, пятьсот. И все это за восемнадцать дней, после чего Америка капитулировала, да и всем уже было наплевать, всем уже хотелось как-то отдохнуть, перекурить и, пожалуй, закончить это дело.

Правда, большая часть бомб взорвалась на фронте, проходившем через Турцию, Болгарию, Адриатическое море и Балканы. Решающая битва произошла 23 октября около Шипки. Там-то, победителей там быть не могло. Войну никто не выиграл, но те, кто остался в живых, ничего от того не выиграли и не потеряли. Да и погибло немного, намного меньше, чем можно было ожидать --миллионов пять человек погибло. Одно плохо - после войны гуляет по Европе, от Лиссабона до Питера, всякая зараза. За время войны, во всем мире появились новые болезни. Одна из них совершенно неизлечима, по-латински называется 'медянка'. Ею заражаться боязно особенно. Увидел красные пятна на пузе - и понятно, что хана. Собственно, это и есть нынешняя чума. Встречается она довольно редко.

Ленинград теперь совершенно не узнать. Метро на работает, людей мало - все разъехались по дачам, ведут натуральное хозяйство. Те, кто остался, еду добывают сами, своим способом. Иногда на улицах можно увидеть полевые кухни; с таких кухонь бесплатно кормят. Обычно созле них толпятся немецкие беженцы, как правило, большие охотники до горячей пищи, всякого варева.

Из машин туда-сюда ездят только такси, подвозят, если нужно поторопиться. Но чаще люди ходят пешком. Лично мне много приходиться ходить, но на такси уж больно накладно каждый день ездить. Занимаюсь тем, что посещая различные районы города, разбиваю витрины и забираюсь в магазины. Я - мародер.

Многое в городе происходит почти так же как раньше. Мамы катят колясочки через подворотни. По-прежнему работает винный магазин 'Борей'.

Но я уже успел понять: что-то все-таки не так. Понятно, город разрушен. Уцелели только самые прочные здания. К этому мы уже привыкли. А ведь время от времени это обнаруживает себя совсем рядом. Непонятно, как, зачем. Взрыватся бомбы, обыкновенный динамит - ни с того, ни с сего. Или - по развалинам шастают странные существа. Но не нападают, держатся пока тихо.

Такие вещи относят к 'атомному синдрому', как выражаются в газетах. Этот самый синдром меня, простого человека, беспокоит больше медянки. Потому что никто не знает, что это такое. То есть все как бы знают, но сойтись на чем-то одном не могут.

Наши солдаты вернулись домой почти все, но с выпавшими волосами и странным блеском в глазах. Тогда еще никто не знал, что все демобилизовавшиеся принесли синдром. Они видели намного больше ядерных вспышек, чем мы. Оттого непонятные случаи, а непонятно - как, зачем. И бывшие солдаты этого тоже объяснить не могут.

Впервые с подобной вещью я столкнулся совсем недавно, и после этого пошло-поехало.

Я прохаживался по разрушенным улицам Ленинграда. Иногда сверяясь с уцелевшими табличками на домах, я наверняка узнавал, где нахожусь. Приходилось перебираться и через совершенно безлюдные районы. Там ударная волна снесла все пока люди отсиживались в убежищах. Во время войны на Питер упали две атомные бомбы, обе по случайности, одна с парашютом. Но кое-где остались дома, пригодные для жилья. (Я поселился на Литейном, в здании налоговой инспекции. Там же - еще двое, свихнувшийся старичок и некая девушка по имени Софья). Так вот, я прогуливался, постукивая тросточкой по обломкам. Изредка встречая знакомых, я здоровался с ними. День прошел не зря. В юго-западной части города мной был найден магазинчик с незараженными продуктами. Теперь в моем рюкзаке покоились сыр и несколько банок с печеньем.

Вдруг я вспомнил, что нужно встретить Софью, соседку. Она должна была приехать в 14.40 на электричке. Посмотрев на часы, я поспешил на Балтийский вокзал. Поймал такси. Шофер потребовал тысячу долларов.

- Ладно, поехали, - сказал я, залезая в машину, - подумаешь.

По дороге мы разговорились. Лысый таксист оказался вполне симпатичным парнем, наркоманом. У него в бордачке шприцы валялись. Я подумал: как же он машину-то водит?

- Где воевал? - спросил он.

- Меня не взяли. С головой что-то не в порядке.

- А я на Балканах, в Югославии. Там и войны никакой не было. Сидишь в окопе, куришь. У нас даже ружей никаких не было, только противогазы и саперные лопатки. Все потому что война называлась - позиционная. Бомбы бросали, и все. Еще летали самолеты разведчики. Один раз сбросили листовки:

- И что там было написано? - заинтересовался я.

- Да так, ничего особенного, - пожал плечами таксист. - Апокалипсис, - пробормотал он. - Ядерная зима: что-то вроде этого: - у него закатились глаза.

Я ничего не понял, но переспрашивать не стал. А просто замолчал. Я глядел в окошко.

Вдруг перед машиной раздался страшный взрыв. Таксист резко повернул вправо, и мы въехали в витрину магазина готовой одежды. Рядом упал какой-то столб. Сверху свалился обломок дома, и железная крыша автомобиля прогнулась: бам! Вскоре взорвалась еще одна граната. Вокруг звенело стекло, меня обо что-то больно ударило и оглушило. Я потерял сознание. Мне почудилось, что таксист вытирает лоб клетчатым платком.

Очнувшись от запаха нашатыря, я обнаружил, что лежу посреди улицы. Сверху, из под этих самых крыш, до сих пор сыпались камешки. Стоящий рядом шофер закрывал аптечку. На разбитый нос он уже налепил пластырь. 'А может, пластырь был раньше?' - пришла мне в голову идиотская мысль.

Увидев, что я пришел в себя и открыл глаза, он сказал:

- Извини, друг. Это я все виноват. И даже не я, а атомный синдром.

Конечно, мне было не до разговоров об 'атомном синдроме'; я встал, пошатываясь, подошел к разбитой машине, вытащил из нее свой мешок и поплелся дальше.

Я быстро вспомнил, куда направлялся. Часы на руке оказались разбитыми. Я обернулся, чтобы спросить у шофера время. Тот уже приспосабливал домкрат под торчащую из дома машину. Я крикнул:

- Который час?

- Без четверти три.

Я понял, что опоздал. Слишком долго валялся в отключке. А Соня, значит, сама пошла домой.

- А у тебя точно идут часы?

- Да, сегодня ставил по радио.

Все-таки я до вокзала. Там мне сказали, что поезд прибыл вовремя, и все прибывшие на нем давно разошлись. Тогда я спустился в метро и, опустив жетончик, спустился вниз по неподвижному эскалатору. Там было очень темно.

Давно уже минули те времена, когда в подземке светили эектрические лампы. И потому ясно - всю правду о том, что там происходит, теперь вряд ли узнаешь. Конечно, другой раз луч фонарика и выхватит из темноты какую-нибудь харю. По-моему, это всего лишь полуправда. Одно знаю точно: увидев в темном метроном туннеле костерок, освещающий непонятные фигуры, не спешите останавливать свою дрезину. А спокойно поезжайте дальше, заслышав рычание.

В метро живут крысы, пауки, коты. От этого зверья нужно держаться подальше.


Помнишь ли ты, Леша, спрашиваю я себя, своего недавнего товариа Жору? Ему было интересно залезть в подземку, пошастать, где раньше поезда ходили. Ты остался тогда наверху, на часы посматривая, Жору поджидая. И не подозревал ты тогда, что его, полуобъеденного, санитары вытаскивают на солнышко на конечной станции самой дальней ветки.

В подобных мыслях я разыскивал среди сваленного на платформе хлама подходящую тележку. Свет моего фонарика пугал какие-то тени. В темноте вспыхивали мохнатые зеленые глаза. Сволочи, совсем уже горько подумалось мне, чуть не сожрали моего товарища.

Что касается меня, то я метро не боюсь. Не знаю, как это объяснить. Мне нравится не бояться метро. Я чувствую себя лучше так. Я чувствую себя очень хорошо.

Найдя, наконец, тележку, я водрузил ее на рельсы. Ловко подталкивая ее ногой, я докатился до станции метро 'Василеостровская'.

Я раздобыл себе там хронометр, совершенно новый. На полуразрушенной службе времени целый склад таких часов. Отличные швейцарские хронометры. Я завел свои часы и аккуратно установил время по карманному радиоприемнику. И после этого решил направиться домой.

Пройдя по Среднему поспекту, я свернул на I линию, перешел дорогу на зеленый свет, а дальше - в подворотенку. Шел задворками и добрался до Биржевого переулка и здания Двенадцати коллегий.

: Из университетской столовой в это время как раз вываливала толпа студентов в черных халатах и рукавицах. Значит, у них выходной, а занимаются они тем, что расчищают улицы от обломков и регулирую движение редких трамваев. Обычно люди недоумевают - кто же этими делами занимается на Васильевском? Дело в том, что в результате атомного взрыва в Кронштадте остров здорово пострадал. Полопались троллейбусные провода, 14 и 8 линии сравнялись с землей, а Смоленское кладбище так и вовсе засыпало. Жить здесь теперь трудно. И главным образом - из-за радиации. Васильевский даже светится по ночам. Но я-то могу прогуливаться по нему без опаски. В мою одежду вшиты свинцовые пластины. Они надежно защищают от радиации, и приходится мириться с их тяжестью.

Один из студентов отделился от толпы и подошел ко мне. Он хлопнул меня по плечу.

- Привет! Ты меня не узнаешь? - и он стащил с себя рыжий парик.

По плеши я его сразу распознал. Это был Лаврентий. Он очень похож на фашистского офицера. Правда, вид у него чересчур болезненный. Лицо у Лаврика нездорового, желтого цвета. Вдруг медянка? Красные пятна на пузе? Хотя навряд ли. Скорее это последствия газовой атаки, которую он чудом пережил в четырнадцатом или пятнадцатом.

- Здравствуйте! - сказал я Лаврику.

- Я только что пообедал, а теперь мы идем пить чай. Как дела?

- Сегодня хорошо, - ответил я и вытянул из рюкзака банку с крекерами, - угощайся.

- Не будем пить чай, - сказал вдруг Лаврик, - пойдем на Дворцовую. По радио сейчас передавали, там что-то происходит. Что это у тебя за шишка на лбу? Я думаю, тебе будет по пути - ты домой идешь? Ну так пошли на дворцовую, там опять 'атомный синдром'.

Вот такой он бойкий старичок.

Мы двинулись по набережной. По пути Лаврентий поведал мне о том, как крысы нападают на людей. И что завтра весь университет будет разбрасывать отраву по канализации - для крыс.

Я познакомился с ним на следующий день после второй и последней бомбардировки. Тогда на улицах было пусто, как ни до этого, ни после. Надев противорадиационный костюм, я выискивал на главном проспекте города какие-нибудь следы моих друзей и знакомых. Дул промозглый ветер. По улице носло без времени пожелтевшие листья.

Мое внимание привлек человек, шарящий в разбитом баре отеля 'Европа'. Это, конечно, был мародер. Но мародер необычный - он брал спиртное и тут же его поглощал. Выпивал все из горла. Я подошел поближе и окрикнул старика. Он сначала испугался, думал, что патруль. Я зашел в бар и снял шлем.

- Добрый день, - сказал я.

Тогда этот странный тип рассмеялся и выполз из-за стойки. В руке у него была бутылка красного вина.

- Вот, мародерствую, - он махнул бутылкой.

- Не советовал бы тебе пить это. Кругом ведь радиация. Ты даже без шлема, - я тыкал ему нарочно.

Старичок заматерился, а потом сказал:

- Не для того я держался до конца света, да еще такого паршивого, чтобы мне повредила какая-то радиация, понимаешь, сынок.

- Сколько же вам лет? - я был ошарашен такой встречей.

- Сто семнадцать, - Лаврик вздохнул и присел.

Мы посидели с полчаса на развалинах отеля, сетуя на атомные бомбы. 'Если так, то и съездить некуда'. А Лаврик, насколько я понял, до войны очень любил путешествовать, все по Казахстанам каким-то.

Видимо, я сразу вызвал доверие у профессора. Он пригласил меня на собрание Партии (так он сказал). 'Только надень черную повязку. У нас такой опознавательный знак'. По этим повязкам партийцы узнавали друг друга мгновенно. Хотя иногда использовали масонские приветствия.

Собрание проходило в ДЛТ, на втором этаже, в секции верхней одежды. Все пили пиво и болтали о пустяках. Меня надо сказать, как будто приняли за своего. Я ощущал себя шпионом, засланцем, а Лаврик хитро мне подмигивал: слушай, мол. И открылось, что партийцы хотят сделать город чем-то вроде столицы. Но сначала его нужно восстановить и почистить. Но дело не очень двигалось. Следовало восстановить силы после бомбардировки. Кроме того, возможно, в городе остались атомные мины. Я ушам своим не поверил, услышав это. А Лаврентий, услышав о минах, вскочил на стол, затопал ногами. Орать начал, что никаких атомных мин нет, что все такие разговоры - саботаж, и так давно уже никто не воюет, что скидывать атомные мины, минировать - это подло, это, вообще, подло. А теперь воюют честно, вторая и третья мировые войны были исключительно честными войнами. Кто-то сказал Лаврентию: 'Заткнись!'; и Лаврик, милый старикан, пнул того человека сапогом в нос; началсь свалка. Все происходило очень душевно, но все же я поспешил удалиться. Все-таки получил свое пивной бутылкой по голове.

А потом мы сдружились с Лавриком. Я стал называть его именно так пусть и странно так называть старика. Лаврик же ничего не имел против. Он стал навещать по вечерам, когда он кончал заправлять разными делами в университете.

Итак, мы направлялись к Дворцовой площади. Ближайший мост недавно осыпался, пришлось переправляться на лодке за деньги.

Мы пришли, и там собралась к тому времени уже порядочная толпа. Совершенно молчаливые граждане. Все стояли и пялились на человека, лежащего посреди площади. Он лежал и ничего не делал.

- Он вот тут уже давно так лежит, - сказал мне кто-то, - может быть, у него бомба?

- Навряд ли, - сказал я.

Лаврик сейчас же бросился объяснять мне, что это и есть атомный синдром. Все-то он знает. Такой энтузиаст. Я преклоняюсь перед его энергией, тем более когда вспоминаю, какой он древний.

Ну да, в городе случаются какие-то странные вещи. Но это же каждый раз - что-нибудь другое. Я доктор, я знаю. Подумаешь, граната. Кто видел, как она упала? Вы видели, как она это сделала? Она свалилась!!

Люди говорили мне о каком-то атомном синдроме. А я не понимал, о чем мне говорили.

- Лично я думаю, - услышал я от Лаврика, - что атомный синдром - это когда враг крадется. Сейчас, после войны, люди настроены мирно как никогда. Пусть и не питают друг к другу особенных симпатий. Ни у кого нет врагов, но подкрадываются и будут подкрадываться всегда. Конец света сорвался. И мы по-прежнему боимся, непонятно чего. Хотя вроде бы все ясно.

- Чего же боятся?

- Что враг крадется.

Человек на площади так и не пошевелился. Лежал он спокойно, ногами на юг, возле колонны. Как ни странно, колонна оставалась целой после бомбы. Даже статуя на ней (вместо набалдашника) уцелела.

Из окон Зимнего дворца выглядывали мутанты. У некоторых было три или четыре глаза.

- Что будем делать? - спросил я Лаврентия.

- Как что? Наводить порядок. Пойдем, посмотрим, что там у него.

Чеовек заметил, что к нему кто-то приближается, и необычно скорчился.

- Может, выпил радиоактивной воды?

Мы подошли к нему, и я осторожно тронул лежащего за плечо:

- Кто ты? С тобой все в порядке?

- В порядке, - пробурчал он, встал и заковылял прочь. Лаврентий пожал плечами. Я взгромоздился на постамент и замахал руками:

- Можно расходиться! Уходите домой! - кричал я толпе молчаливых граждан.

- Ладно, не ори, - сказал Лаврентий. - Сейчас сами разойдутся.

Действительно, толпа вскоре рассеялась.

Тем временем виновник происшествия скрылся из виду.

- А я, кажется, узнал его. До войны он был булочником.

- Да, я тоже с ним встречался раньше. Извини, Лаврик. Мне пора домой, - сказал я.

Вот думаю я, человек. Души не чаял в своих булках. Подкладывал в печености разные мачки, маковые росинки. Он всегда делал свое дело хорошо, многие уважали его за это. День и ночь работала его газовая печка. Размылившись от жара, он вытирал потное лицо полотенцем.

Но вот однажды внимание булочника привлекает необычный свет с улицы. Он выглядывает в окно и видит атомный гриб, быстро отворачивается и прижимается к стене. Пронесло, думает булочник, сетчатка цела, видеть буду. Но он чувствует, что теперь в его жизни многое круто поменяется.

Теперь булочник будет торговать пирожками с мясом.

Вскоре я узнаю, что в тот день его арестовали на рынке. Он стоял, нахмурившись, в наручниках. Рядом - два милиционера и солдат с винтовкой. Вокруг - голодные граждане. Все интересуются, что он сделал такого, торгуя пирожками. Одна старушка знает. У нее в палку для ходьбы свинец залит и ножик спрятан.

- Что же ты наделал, - гневно шепчет интеллигентная старушка, - людоед:

Впрочем, обвинение оказалось ложным. Булочника отпускают к своим булкам. Он устал от следственной волокиты и побоев. Его не посадили, но он устал. Видите, какая сложная штука - жизнь. И тем более жизнь в голодном Ленинграде после атомной бомбы.

По дороге домой я обнаружил, что в городе чинят беспредел не только крысы, но и пауки. По Невскому стало опасно ходить. Безумные пауки кидались на людей и засовывали свои мохатые лапы в ноздри и уши прохожих. Один раз мне пришлось раздавить паука ногой, чтобы избегнуть нападения. Я с удивлением обнаружил, что паук был заполнен клейкой белой массой.

Все же, подумал я, неясно, враги они нам или нет. Недавно мне пришлось оказаться свидетелем такого вот случая.

Не секрет, что после бомбежки многие каменные здания хотя и не рассыпались, но стоят довольно зыбко. Потому время от времени сверху падают кирпичи. Ведь и арбуз, выкинутый из окна поезда, делающего сорок миль в час, немалую опасность представляет. Так же и кирпич: падая с большой высоты, он угрожает жизни прохожего.

Это случилось позавчера, в половину шестого пополудни. На моих глазах осыпалась стена церквушки. Одним из обломков задело проходящего мимо санитара. Он тут же упал без чувств. Из его головы потекла кровь. Казалось, ничем уже не помочь бедняге. И тогда произошло нечто удивительное. Из под рассыпанных по тротуару каменьев выполз огромный паук. Он подбежал к раненному и присосался к дырке в его голове, принося пользу.

Признаться, я от всего этого оторопел и ненашутку испугался, и отбежал в подворотню. Оттуда (высунувшись из-за угла) я наблюдал за действиями паука.

Не прошло и четверти часа, как санитар встал, потирая рукой затылок. Он слегка пошатывался и хлопал глазами. А потом вдруг снова застонал и повалился. Паук к тому времени незаметно исчез.

Я подбежал к распростертому на асфальте телу. Осмотрев череп пострадавшего, я обнаружил на месте прежней дыры металическую пластинку. Потом послушал сердце - оно билось. Я похлопал санитара по щекам, и он открыл глаза.

- Ну наконец, очнулся! - сказал я.

Придя в себя, он рассказал, что сначала почувствовал страшный удар. Потом было приятное ощущение прикосновения мягких лапок паука к голове, в месте, где была рана. В месте, где она была, а теперь нет.

Потому непонятно, враги ли нам пауки. То же самое, в сущности, и с крысами. Разумеется, поедать младенцев - натуральное зверство. Нападать сверху и снизу на людей (а особенно снизу) - не меньшая подлость. В то же время есть такие необычные крысы; они охраняют город от каких-то набегов. Причем не кусают их за ноги. Но деликатно отпихивают носами в сторону Финского залива.

Я ходил в мерию и выяснял насчет крыс. Там тоже ничего определенного сказать не могут. Мало кто знает, как следует обходиться с разного толка животными в послевоенном городе.

Если же говорить о враге, который враг нам всем, то эти рассуждения о крысах и пауках точно ни к чему. Пусть врага никто не видел. Я-то знаю, как он выглядит. Он есть.

Очень часто хмурым утром меня охватывает беспокойство. Я вылезаю из постели, стряхиваю налипших на одеяло за ночь насекомых, одеваюсь. Помимо всего прочего, надеваю резиновый дождевик. Тихо, чтобы не разбудить Софью, крадусь к двери и открываю ее.

На улице холодно, сыро, как всегда. Я стою посреди проспекта с надетым капюшоном и курю папироску. Врага поджидаю. Он мне даже иногда мерещится, детина в сером комбинезоне. В руке предмет недобрый держит. Тогда я начинаю еще больше нервничать и щуриться. 'Опять показалось', - думаю, закуриваю еще и иду домой поесть.

Еда у меня дома сытная. Тут есть и чай, и печенье, и банки консервов, и варево в кастрюльке. А на полке ожно найти несколько крекеров нежных, и сгущенки. Да, вот так вот у нас!..

- Алеша! - окликнул меня знакомый дребезжащий голос, - ну наконец-то пришел. - Я подходил к бывшей фининспекции. Из окна на втором этаже высовывалась голова моего соседа.

Это был Иосиф, старый питерский плотник, а точнее, гробовщик. Ему лет семьдесят, и он тоже жалеет о конце света. Все старики сейчас жалеют. Кроме того, он мой сосед. Может быть, дальний родственник. Но мне не хочется о нем рассказывать, если честно.

- Алеша! - вот то, что он меня так называет, почему-то приятно.

- Алеша! - обратился он ко мне, выглянув в свое окошко.

- Здравствуйте, - все же неохотно отвечал я.

- Может, чайку? У меня примус заведен. Сегодня занял тридцатку, варенья купил на площади Восстания.

- Нуда, - странным голосом сказал я. Но Иосиф не обратил внимания на это.

- А ты Софью, девочку нашу, не видел в городе? Она с утра не возвращалась, за добычей пошла. Ей письмо принесли.

- Как так письмо?! Кто-то еще носит письма по городу?

- Человек принес, в фуражке, документ показал, номер два.

Я ничего не ответил, а только зашел внутрь и, пройдя темным коридором, очутился в своей квартире с видом на Литейный. Моя комната раньше была офисом. На полках до сих пор горами громоздились скоросшиватели. А вот электрические печатные машинки я сгреб в угол. В шкафах когда-то хранились толстые папки бумаг. При переезде сюда мне пришлось их сжечь. Это нужно было для того, чтобы освободить шкафы под хранение провизии. В этом смысле, конечно, заметен недостаток холодильника. Но теперь во всем городе нет электричества. И даже батарейка для карманного фонарика стоит немалых денег.

Движка же в здании налоговой инспекции не имелось.

Так и живем. Старичок иногда надоедает.

Странно, кто же принес письмо Софье? От кого? Мы с Соней большие друзья, и мне хочется оберегать ее от шантажов. Скорее, однако, родственники какие-нибудь передали. Я слишком мнителен.

Софья - девушка невысокого роста, у нее очень нежные пятки ( в наш атомный век большая редкость), округлые бедра, красивые груди, красивые редкие темные волосы (они вьются), глаза цвета зеленого, наверно. Когда Софья улыбается (а это бывает очень редко) - значит, думает о чем-то приятном. Когда мы с ней едим, она поглядывает на меня исподлобья, прищурившись. Иногда улыбается.

Софья очень умна, но виду не подает.

Нет, хватит о ней. Я лучше вкратце расскажу о том, как очутился с ней в своей нынешней квартире.

Я, как и многие другие, в момент ядерного удара находился в подземном переходе. Это нас всех спасло. Тогда была паника. Кто-то седел на глазах, кто-то молился - затем толпа ринулась в метро. Там мы, сбившись в кучу, как овцы, лежали на полу и пережидали последствия бомб. Мы сидели в метро сутки. Кругом была кромешная темнота . Куча на полу постоянно шевелилась. Не то чтобы нам было тесно, просто интересно, как детям, потрогать, ощупать друг друга.

Люди сидели без света и думали, что будет дальше.

Через двадцать часов мне стало невтерпежь, и я кинулся на улицу. Мне кричали вслед:

- Стой, дурак! Там радиация!

Плевать!

Город я сначала не узнал, но потом привык. За два часа я добрался до района, где жил раньше. И увидел, что мой дом разрушен. Пятиэтажка, где я снимал комнату, превратилась в пыль. С горечью я подумал о судьбе моей хозяйки, черной вдовы Марии Лукиничны.

: Было раннее утро. Вокруг - как будто ни души. Вдали можно было увидеть покосившууся телебашню. Я дремал на обломке, еще теплом, голодный и усталый. Как вдруг услышал: 'Хочешь кофе?' Гляжу - рядом девчонка стоит с противогазной сумкой через плечо, а в руке у нее термос. Я узнал дочку своей хозяйки. Мы с ней до того были немного знакомы, с дочкой. А она и была Софья. Ей тоже повезло - успела спрятаться от радиации. Я очень обрадовался, что встретил Софью. Она очень кстати появилась.

Мы долго сидели на развалинах и решали, как жить дальше. Я сказал ей тогда:

- Все это, конечно, необычно. Но надо привыкать. Погибли миллионы, но мы-то целы. Я одного боюсь - как бы не было больше бомб.

- Не будет, - сказала она. - По радио передавали, война кончилась. Америка капитулировала.

'Вот это да!' - подумал я.

- Пойдем, что ли, - предложила она.

- Очень жрать хочу, - признался я.

Я развел с помощью зажигалки костер, и мы испекли картошку из ее противогазной сумки. Подкрепившись, мы направились в центр города искать приличное жилье. Я давно уже облюбовал фининспекцию. В конце концов она согласилась с моим выбором. Такое место сулило определенные выгоды. Я был уверен, что здание уцелело. Так оно и оказалось.

Что касается Иосифа, он приплелся через неделю после бомбежки. Мы не имели ничего против того, чтобы он жил на втором этаже.

Я горжусь своим парадным подъездом.

Незаметно свечерело. Я лежал на кожаном диванчике и слушал последние новости.

'После зимних каникул и весенних испытаний на Неве начинается регулярная разводка мостов'.

Еще были новости и космлетах с колонистами, отлетающими на Марс. Впрочем, кто-то вообще улеиал неизвестно куда.

'Первые космолеты достигли Марса, - говорил диктор, - атмосфера годится для дыхания'.

Я думал, не отправиться ли мне с колонистами. Но нет, лениво подумалось мне, на Земле тоже ничего. Еще очень сомнительно мне, как на Марсе с едой, с куревом, да и с пригодным для дыхания воздухом.

Я лежу на диване, мне сытно и сонливо. Я подремываю. Чуть даже жарко. Так чтоя неохотно встаю и снимаю свитер, который бросаю на спинку стула. Потом снова ложусь, на этот раз головой к окну.

В восемь часов вечера пришла Софья. Она была страшно возбуждена и растрепана. Я вскочил и завел примус; так у нас было принято. Софья тем временем сняла плащ, села за стол и принялась задумчиво вертеть в руках чайную ложку. Определенно, она была чем-то взволнована.

- Ну как съездила к бабушке? - спросил я.

- Хорошо бы чаю выпить.

- Я уже поставил чайник, и заварка у меня есть.

- Я хочу курить - целый день сегодня ничего не курила.

- Кушайте, - и я пододвинул ей пачку папирос.

Соня взяла папироску, прикурила от поднесенной мною спички. Но тут же с отвращением затушила папиросу в массивной хрустальной пепельнице.

- Да, я сегодня была у бабушки. Репки привезла. Почему ты меня не встретил?

- Совсем забыл тебе рассказать:

- Почему ты меня не встретил!

Она смотрела на меня в упор. Я живо описал ей случившееся.

- Странно, - сказала она, - хотя знаешь, мне уже все равно.

Я насторожился. Враг крадется!

Но пока - молчок. Она должна сказать сама. Или не сказать.

- Давай чаю выпьем, готово уже. А что, этот парень был точно наркоман? - она произнесла это почти безразлично.

- Да у него в бордачке шприцы валялись одноразовые.

- Жаль, - сказала она. - Жаль.

Тут я заметил, что уже довольно темно, и когда Софья зашла, было уже достаточно темно. И я зажег лампу. Мне подумалось: почему до сих пор работает паровое отопление?

Лампа осветила лицо девушки, сидящей напротив. Волосы на моей голове встали дыбом.

- Да, она самая, - сказала Софья, - я заразилась ею вчера, сегодня появились красные пятна, а через неделю я умру, - грустно очень она это сказала.

М-да, бывает и такое, холодно подумал я. Конец девчонке. И почему именно ей. Редкую ведь болезнь она подцепила.

Медянка до сих пор совсем не изучена. Но оставшиеся в живых врачи говорят, что ничем не поможешь.

Первый случай медянки был описан в 1886 году доктором Фрейдом. На второй день больной покрылся пятнами, на третий день пятна исчезли, потом появились опять и снова исчезли на следующий день. А человека после всех этих метаморфоз становилось все меньше и меньше. Через неделю он и вовсе сошел на нет. Болезнь передается легким прикосновением. Вы можете заразиться ею в битком набитом троллейбусе. Или через ночевку в неподходящем месте.

Помнится, по улицам Ленинграда шастал человек, изможденный, с кругами под глазами и красными пятнами на пузе. Все от него шарахались - думали, еду просить будет. Тогда еще никто не знал, что это медянка.

Жуткая штука. Приступы приходят один за другим. И если над первым еще можно посмеяться, то со вторым уже не шути.

Потому люди и боятся медянки. Недавно хоронили одного. От него остался позвоночник и шесть ребер. Опять-таки: никто не знал, в чем дело. Думали, болваны, радиация. Но нет же, род людской постоянно носит в себе отраву, которая другой раз и выдавит наружу твои глазные яблоки.

- Я ездила сегодня к бабушке, - сказала Софья, - и она мне это сказала. Я очень испугалась. Теперь все в порядке. Скоро будем прощаться.

- Да.

Как ни странно, я не ощущал испуга и от Софьи не шарахался.

- И правильно, - сказала она, - я тебя не зарежу, - она усмехнулась.

- Где ты могла заразиться?

- Наверно, вчера в электричке. Не все ли равно?

В этом месте нашего разговора мне стало совсем тупейно.

- Да, - сказал я, и больше ничего не сказал.

Мы молчали после этого минут пятнадцать и глядели друг на друга. Как будто она уже была там, а я еще здесь.

- Знаешь, Соня: Все может быть не так уж плохо. Послушай, что люди рассказывают. Человек, который этим переболел, исчезает в одном месте, зато появляется в другом. Один вот умер, а потом его видели на Дальнем Востоке, в доках:

Я рассказываю все это и утешаю Софью: вдруг все будет не так, как ей описала бабушка? Старые люди могут быть очень злыми сейчас. А сам я точно ничего не знаю. Но ведь неизвестно для каждого чеовека, чего там дальше будет.

Но Софья не слушает меня; ей представляется огород с молодой травкой, защищенный забором. Посреди огорода стоит собачья конура, а на траве разложены всевозможные блага. Здесь есть манная каша, апельсин и дыня. Первым делом Соня съела бы дыню; она очень любит дыни, просто обожает. Потом она прилегла бы на траву, погрелась. Перевернулась бы на живот, поподбрасывала апельсин.

А собака в конуре страшная, ругается матом:

- Б:.ь! - на случайного прохожего. (Овчарка).

Но собака, при всей своей бдительности, даже нос не воротит в сторону, где темно. Оттуда, приминая кроссовками колючки, с нехорошим предметом в руке и в сером комбинезоне - крадется враг.




В одиннадцать вечера Софья распрощалась со мной и ушла. Я же через полчаса заснул, не закрыв форточку. Потому на следующее утро я сквозь сон, но отчетливо услышал, как мой старичок-сосед поднимается на крышу (у него там термометр стоит) и говорит вслух:

- Плюс два градуса: Сегодня высокая температура.



http://dungeon.dorms.spbu.ru/Texts/chuma.jsp