Previous   Home   Contents   Next
 
Наталья Медведева
ЛЕНЬ
часть вторая
 
(см. часть первую)

Витька взглянул на нее беспокойно, но тут же перевел взгляд на Верку, опасаясь ее усмешек. 'Как ревниво он относится к прошлому жены. А к своему бережно. Постоянно вспоминает свою последнюю любовь там, в Москве. А у нее не должно быть? И саша вспоминает иногда какую-то девушку. Все вспоминают прошлую, будто сейчас не любят. Зачем тогда оставили, бросили, уехали? Или это только кажется, что любовь - а на самом деле последняя зацепка, связь с Союзом?" - думает Верка. Наверняка они не смогли бы сейчас толком объяснить, почему когда-то уехали, эмигрировали, оставили 'навсегда"... И привычка к сытой, хорошей жизни - а они привыкли, конечно, не замечали уже, не закатывали глаза к небесам в благодарности, что туалетная бумага в свободной продаже и в неограниченном количестве, - эта привычка будто преобразила и прошлое, в нем помнилось только самое яркое, и получалось, что оно хорошее, пусть и щемящее тоской. И что-то, чего не было здесь. Любовь вот... Верка пошла на кухню за льдом, а Градский все пел: 'Как молоды мы были..."
Она смотрит на них всех, в комнате - 'им всем вокруг тридцати... Какая тоска и Градский мудак!" Она берет пластинку - на одной стороне фото его, в черных очках, на другой - Элтон Джон, тоже в очках. 'Элтон Джон никогда не стал бы петь такой песни, он всегда будет крэйзи молодым", - думает Верка и идет в спальню семьи Гринбергов - зеленых людей, - где Алла упаковывает чемодан. Модные тряпки уже сложены на дно, уже невидимы. Она покупает их втайне от Витьки. Он, конечно, узнает о них, но потом, при оплате карточек. Она показывает какую-то глупую шляпку. Она тоже ведет двойную жизнь. Как Виктор, как Вера, как саша...
В половине первого Вера везет пьяного сашу домой. Витька шепчет ей, уходящей: 'Приезжай завтра с утра... Позагорать". Последнее добавлено вроде извинения, вроде 'я мол, не только ебаться". Она приедет, даже если только. Других планов на завтрашнее утро у нее нет.
Весь десятидневный отпуск Аллы она тоже отдыхает - у Аллиного бассейна. В компании тоскующего 'без телки" Сени и тоскующего Дусика - у него кончился героин. Виктор тоскует всегда - он всегда недоволен, чего-то ему всегда не хватает. К вечеру появляется саша - не тоскующий, а усталый.
Жара не спадает, и то, что Верка все дни у бассейна Виктора, не вызывает у мужа подозрений. Глядя на сидящих в воде мужиков - 'Вы как вареные рыбины", - она думает, что все они будто в состоянии аффекта, после взрыва. Что все уже случилось и они должны были бы разбежаться в разные стороны, начать новые жизни. Все уже произошло, и ничего нового отношения не предвещают. Но будто в судорожном оцепенении они остаются на тех же местах. У нее с Виктором, правда, есть постель, и каждый раз, когда она собирается принять решение и прекратить все, в постели что-то происходит, что заставляет оттягивать с решением, расслабляет и погружает в тихую, удовлетворяющую лень...
Игра в карты - непременное занятие каждого дня. Играть приезжает Кац, толстый мужик, владелец стоянки подержанных автомобилей. Верка уходит на второй этаж во время их игр - они орут и ругаются, обзывают друг друга педерастами. 'Пидер!" - самое злобное ругательство для них. Скорее всего, это объясняется их принадлежностью к криминальному, полулегальному миру. Все они побывали хотя бы в КПЗ. А там, в тюрьме, в лагере, 'пидером" становишься не по своей воле, а по принуждению, значит, был самым слабым, потому что можно было пихнуть мордой в парашу. Вера, считая их ханжами, если не уходит, сама ругается с ними.
- Для вас мат - неотъемлемая часть жизни. Чего же вы на Лимонова негодуете?! Потому что для вас литература - это когда непонятным языком, предложение на полтора параграфа, что ли?! Вы все время только и говорите про 'поебаться", про то, 'как бы ее - не знаю кого - выебать!", но в книге, по-вашему, об этом ни-ни, ни в коем случае!
- Да что он там описывает, как кому-то пизду лижет! Тьфу, бля!
Виктор действительно сплевывает, он этого, что описывает Лимонов, и не делает. Кац хихикает и задумчиво вдруг изрекает:
- А тебе-то небось приятно, когда... хуй сосут, а? - И он опять выигрывает партию в двадцать одно.
Уехав наконец от Виктора, они с сашей остаются вдвоем. И им нечего делать вместе. Верка с какими-то тетрадками и листочками, исписанными пьяным, трезвым, поддатым или очень прямым почерком, а саша рассказывает о... покраске машины кому-то... о ремонте крыла сему-то... Ей все это неинтересно, как и ему неинтересны ее затеи, мечты и желания. Правда, его неинтересные дела дают деньги, которые она, они тратят... Ей в сознание закрадывается какая-то искусственная палочка-выручалочка, мысль - уехать куда-нибудь ото всех с сашей, убежать... И они едут. Туда, откуда вернулась Алла. На Гавайи!
До последней минуты Верка не верит, что, помимо списка клубов, баров и ресторанов, Алла снабдит их... своим мужем! Но саша очень хочет, чтобы тот ехал. И он хочет. И Дусик тоже хочет и сам едет. Они все едут! Вместе! Муж, жена, любовник. Посвященный в неверность друг...
Рано утром Верка везет их с сашей к дому Виктора. Саша постанывает от зубной боли. Она останавливается у аптеки и покупает две банки кодеина, по рецепту сашиного родственника, зубного врача. Идти к родственнику лечить зубы саша не хочет - он хочет стонать и чтобы ему сочувствовали. Когда они подъезжают к дому Витьки, он уже спокоен - двойная доза кодеина расслабила и унесла в мир без боли. Видя сашины глаза, Дусик все понимает и вымаливает баночку себе, половину содержимого он тут же проглатывает. Вера останавливает машину в гараже Гринбергов, к дому подъезжает зеленое - эмигрантское - такси, и они едут в аэропорт, чтобы отбыть в Океанию.

# # #
Они не прилетели с туристской группой из Юты, и гавайские девушки не бегут к ним, чтобы надевать гирлянды цветов на шеи, делать полароидные снимки.
Номера зарезервированы в отеле 'Мариот", на берегу, и окнами выходят на океан, на котором, как только они входят, начался пожар. Горит катер. С двух соседствующих балконов двадцать второго этажа они видят, как два огненных шара - горящие люди - бросаются в прозрачную, так что дно видно, бирюзовую воду. Над пылающим катером, чуть в стороне, повис в воздухе вертолет. Но он не приближается, боясь, видимо, напором воздуха усилить пожар. Катер взрывается наконец, и вертолет отбрасывает в сторону волной взрыва. По берегу бегут люди в гавайских шортах; к месту взрыва приближается другой катер с людьми в гавайских короткорукавных рубахах. Спрыгнувшие в воду так и не появляются. От взорвавшегося катера идет черный дым, и вертолет лежит будто на ядовито-черной подушке.
Видимо, чувствительность современного человека притуплена. Они спокойно наблюдают трагедию, разыгравшуюся на океане, и их поражает не столько взрыв, сколько прозрачность воды. Тот же Тихий океан на берегу Санта-Моники - цвета ржавчины и всегда агрессивный. Здесь же даже взрыв не смутил спокойствие бирюзовых вод.
- У вас такой же номер, сашулька. - Виктор ехидно глядит на большую кровать.
Эти две кровати, сдвинутые вместе, в своем номере они уже разъединили. 'И баба у вас одна и та же", - думает Верка и встряхивает белым платьем, в синих разводах. Чемоданы их лежат на постели открытыми.
- Вы до хуя с собой одежды привезли, - с некоторым презрением говорит Виктор.
- Ее не хватит для посещения и трети ресторанов из списка Аллочки. - Верка уверена, что свой отпуск Алла проводила не с приятельницей по работе, а с любовником.
Виктор поджимает губы, делая из них яркий ножевой порез.
Входящий в номер Дусик потрясает двумя бутылями розового шампанского 'Муммз", купленного в холле, при регистрации. Они льют и начинают решать, как проводить время и, самое главное, куда пойти есть. Верка идет в ванную переодеться и с радостью думает, что скоро сюда приедет Димочка и она сможет убегать к нему, а не развлекать этих... Дима-гомосексуалист обычно приезжал на Говнаи, как он шутил, отмечать Новый год. Но в этом году он решил отметить его в объятиях московского любовника (красивого актера и кинорежиссера) и на лето прилететь на эти бутербродные острова. 'Верок, мы там дадим жару этим говнайцам!" - предвкушал он, звоня из Сан-Франциско за день до их отлета. Но уже видно, что 'говнайцы" цивилизованы и американизированы донельзя. Как это часто бывает, захваченные сильными и богатыми становятся большими националистами, чем захватившие их.
Спустившись в холл, Верка понимает, что ее ждет участь телеги, которую пытаются сдвинуть лебедь, рак и щука.
- Чтобы никого не обидеть, перекусим сейчас же в кофи-шоп, для Виктора, потом выпьем в баре у бассейна, для саши, и чуть позже пойдем в ресторан для Дусика. - Они поражены ее лаконичным решением.
Но к вечеру они все поругались. Дусик срочно хочет заняться поисками марихуаны - 'Гавайская - самая лучшая!" - но он не говорит по-английски. Виктор хочет ебаться, а саша смотреть местное TV и чтобы Вера при этом пришивала ему оторвавшуюся пуговицу.
Она уходит на пляж и сидит на песке перед океаном, чуть освещенным огнями от отелей и фонарей пляжа. Начинается дождь. Возвращаться в отель не хочется. Дождь-конь набирает скорость и переходит в галоп. Вера идет в воду, прямо в платье-рубахе. Тепло. Навстречу ей плывет улыбающаяся парочка, тоже скрывающаяся от дождя в воде. Полумертвые медузы - кусочки их, разорванные дождем, - скользят о руки, даже в темноте они отливают сиреневым светом. Платье вздувается, не давая утонуть, будто спасательный круг. Она выходит из воды, как на обложке в секс-журнале - мокрый лен прилип, облепил тело, и оно кажется голым. Дождь-конь уже топчется на месте. Она идет мимо бассейна, в нем тоже люди. В холле, у лифтов, стоят промокшие, веселые японцы, похожие на гавайцев - у их ног собираются лужицы воды, стекающей с них.
Саша скандалит - лениво, но противно. Переодевшись из мокрого платья в халат, Верка уходит в номер к Виктору с Дусиком. Последний дремлет на кровати, стакан с коньяком на груди, в руке. Она забирает его - он чуть приоткрывает глаза, но не пробуждается. Или делает вид, что спит. Она пьет его коньяк, а Виктор идет в ванную и из-за приоткрытой двери зовет ее пальцем с заостренным ногтем. Она идет.
- Да не бойся ты... Он спит. Ну, Верок... - Он включает воду и оставляет ее шумно бежать в раковину. - Ничего они не услышат.
Верка виснет на его шее, зацепившись нога об ногу на его пояснице. Он стоит с открытыми глазами и смотрит в зеркало на ее опускающийся и поднимающийся круп. Руками он помогает, поторапливая, опускаться-подниматься, опускаться-подниматься... Вода шумит в раковину. И Верка тяжело дышит, отождествляя себя с океаном под галопом дождя.
Загорать было удобнее у бассейна. Но там всегда шумели дети американских 'мидл класс" семей. Пока 'лебедь, рак и щука" завтракали, она брала полотенца и шла на пляж занимать песчаную площадь под солнцем. Если был ветер, то по берегу бегали люди с досками - серферы - и пытались поймать волны.
Сашин зуб успокоился, и он отдал оставшийся кодеин Дусику, который тут же все съел и ходил теперь по пляжу в поисках людей, торгующих марихуаной. Он таки находил их, но то, что они ему продавали, не было похоже на 'самую лучшую, гавайскую". Это заверение Верка видела на плакате в довольно подозрительном баре Лос-Анджелеса, сделано оно было карандашом, похожим на губную помаду: 'гавайская травка - лучшая в мире", но тот человек был куда более везучим, чем Дусик, который приносил полиэтиленовые, прозрачные, запечатанные пакетики, за которые платил по десять долларов. Он вспарывал пакетик, и засушенные листики на веточках оказывались чуть ли не лавровым листом! Они попробовали курить эти листья...
- Сколько супов можно было уже сварить с этими лаврушками. Ты поваров каких-то прихватываешь! - смеется Витька, он не курит, и ему все равно.
- Бля, в Нью-Йорке я по морде, по одежде могу определить, кто что продает. А тут они все в этих гавайских трусах... - Дусик тасует колоду карт.

Вера фотографирует их на полароиде. Виктор и саша держат в руках двух дам - крестовую и пик.
Появление Димы из Сан-Франциско вызывает недовольство Виктора. Собираясь идти с Димочкой на встречу - он живет в отеле рядом, где его знают уже шесть лет, - Верка напяливает желтую шляпу с огромными полями и, взяв бутыль шампанского, шутливо желает им приятного вечера.
- Уверена, что вы останетесь голодными...
- А на хуя ты идешь к этому пидеру? - Виктор у них в номере. Глядя на сашу, он добавляет: Что ты ее отпускаешь?
- Между прочим, этот пидер - наш друг! - Вера уходит.
Отель Димы старее и дешевле. И ей он нравится больше - он один такой. 'Мариоты" - туристские высотные коробки, по всей Америке принимают мидл класс со всего мира. Димка на балконе. Завидев Веру, он прихлопывает в ладоши и встает в испанско-цыганскую позу, поет свой любимый куплет: 'Мы всё пошлем ко всем чертям на всякий случай! На всякий случай, ко всем чертям!"
- Димуля, а пианино в номере нет?! - кричит ему Вера.
Они обнимаются, целуются, визжат и кричат в коридоре уже, перед дверьми в номер.
- Шикарно!.. Правильно сделала, что оставила этих распиздяев!
Он тут же делает несколько снимков - на балконе, в кресле. Приходит его друг - не сожитель, а приятель из Сан-Франциско - и снимает их вдвоем: на балконе, в кресле. С Димкой легко и просто. Он всему рад. Друг его уходит звонить не приезжающей почему-то женщине. А Димка открывает шампанское. Оно пеной выливается ему на брюки, и он с радостью снимает их. Станцевав, помахивая ими, как цыганской шалью.
- Верочка, сейчас мы пойдем смотреть местные говнайские танцы. И пить местные коктейли. Не говнайские, а райские... 'Как цыгане поют, рассказать невозможно!" - поет он.
В нем сохранился задор и радость жизни восемнадцатилетнего шанхайского юноши. В Шанхае он родился, в Шанхае же и 'пошел по хуям", как грустно говорит он. Он всегда был другом любой артистической среды, богемы. Влюбившись в Вертинского - бога истомы, фатализма и надрыва, - он сам стал исполнителем таких же романсов. Его тонкие пальцы перебирают клавиши, будто обсасывают позвонки любимого юноши. 'Ты закрой ресницы, милая моя... Пусть тебе приснится вечер, сад и я..." - не поет, а нашептывает, заговаривает и гипнотизирует он самого себя. Будто бы вспоминая молодого человека, роман с которым окончился для последнего трагически, - капитана советской армии разжаловали. Никогда не узнав подробности этой истории, Верка думает: 'Может, Димка придумал ее?" Его чувственности и чувствительности, начинающимся с кончиков пальцев, всегда хотелось чего-то необычного. Но его гомосексуализм не вульгарен. Он не похож на пэдэ Санта-Моники - усатого и накачанного. Истеризма героини/героя фильма 'Ля каж о фоль" в нем тоже нет. Он ненавязчив в своем гомосексуализме. Он просто сумасшедший, богемный мужик, и ей хорошо с ним.
- Что Сан-Франциско, Димуля? Как мама?
Они выходят из отеля под руку. Димка во всем белом. На плече его 'сумка-педерастка", его название. Между средним и указательным, украшенным громадным изумрудом - 'остатки шанхайской роскоши!" - неизменная сигарета с золотым ободком у фильтра, 'Санкт Мориц".
- Верок, мы пойдем в бар соседнего отеля, там вид на закат лучше, романтичней. Да и коктейли там больше. Я возьму желто-красный, к твоему наряду, а ты... ну, шалунья, ты для Димки-мудилкиного костюма - кокосовый!
Файв о"клок в полном разгаре. Официанты снуют, разнося 'вазы" с напитками. На небольшом помосте две гавайские девушки танцуют под аккомпанемент гавайских - но в основном они, видимо, откуда-нибудь из Иллинойз - музыкантов... Они в третий раз меняют столик, выбрав наконец место, где океан и полосу горизонта не заслоняют ни лысины, ни шляпы. Коктейли надо придерживать двумя руками.
- Ну, что Сан-Франциско... Я весь в какой-то замотке после поездки в Москву, ябусь с карточками, чтобы все получили в срок. То народ дома, то сам куда-то пру. Бардак и пивная лавочка. Мама в жутком склерозе. Про какие-то акции прошлого века вспомнила!
Мать Димы, маленькая, хрупкая женщина, до сих пор, видимо, не понимала, что же такое произошло с ее сыном. В Шанхае она была женой богатейшего человека, и ее сын в восемнадцать лет разъезжал по городу на белоснежном 'бугатти" с шофером. 'Бугатти" был единственным в городе. Они убежали в Америку, в Сан-Франциско, и жили с продажи ценностей, привезенных из Шанхая. После смерти Диминого отца мать его совсем превратилась в старушку... Верка вдруг думает, что и Дима тоже чем-то похож на старушку. На бабушку Диму, как он сам себя именует иногда. Разговаривает он тоже как старые русские бабушки, употребляя уменьшительно-ласкательные прилагательные 'милый и славный".
'Димочка!" - слышат они за спинами и, оборачиваясь, видят сашу с компанией. Дима радостно откликается и, пойдя навстречу, обнимает сашу. Виктор дергает углом рта. Дусик глядит с любопытством. 'Они дикари! - думает Вера - Стоят и будто ждут, что сейчас Дима снимет штаны и покажет им задницу! Или предложит пососать!" Дима предлагает им сесть, поздоровавшись с Дусиком за руку. Виктор держит обе руки за спиной. Вот он уже сидит, глядит в сторону, но, чувствуя на себе Веркин злой взгляд, покусывает губы.
- Вы знаете, что гавайские танцы как поэмы. Каждый жест означает что-то, какое-то слово, фразу... Вот видите, как она ручками. Что бы это значило?
- Пойдем поебемся! - хохочет саша.
Верке не нравится, что они пришли и начали портить вечер. Но Дима относится к саше как-то нежно, считая того 'чувствительным молодым человеком". 'Санечка - чудный, но, как говорится, его среда заела. Ты тоже - чудная по-своему... Сумасшедше чудная Верка! Вам бы порознь теперь лучше. Надо уметь вовремя остановиться. Ох, это искусство!" - сказал он полгода назад.
- Ну что, вы поели?.. Дима, это персонажи из басни Крылова!
- Ну, это распиздяйство, известное дело! - И Дима приблизился к соломинке в коктейле саши. - Можно?
Витька отвернулся, сделав 'плачущее лицо". Дусик улыбается. А Верка целует Диму назло Витьке.
- Где этот знаменитый список ресторанов? Там есть один с красивым названием... 'Черный веер"?
- О, сумасшедшие! Это, ёб его мать, столько денег. Шикарно, конечно! Но безобразно дорого!
- Все! Димочка, я тебя приглашаю. Идем в 'Черный веер"! - саша обнимает Диму за плечо, успев обернуться и подмигнуть Виктору, будто давая понять тому, что он провоцирует, подыгрывает.
- Братцы, но там шикарно. Надо сменить костюмы. Пиджак - обязательно!
Верка радостно думает, что, может, у Виктора нет пиджака, нет галстука, что он не сможет пойти, но... Через час лимузин - такси не берет пятерых - подвозит их к 'Черному вееру".
Их обслуживают четыре официанта, не считая метрдотеля и батлера. Все они в смокингах с эмблемами на нагрудных кармашках - черные с золотом веера. Компания за круглым столом, в креслах-улитках. Высокие спинки закругляются со всех сторон, и, чтобы взглянуть на сидящего рядом, надо высовываться из 'домика" или постоянно быть склоненным над тарелкой.
- Димочка, ну что Москва? - Саша подмигивает Виктору, давая понять, что сейчас будет самое интересное и щекотливое.
- Как всегда, чудно принимали. Клавдия Ивановна, правда, умерла. Не застал ее. Но видел Нани. Да, Райкина.
Неудивительно, что он друг этих советских звезд. Во-первых, он пригласил в Америку дочь Вертинского, реликвии эмиграции, и открыл этим приглашением так называемый 'культурный обмен" между США и СССР. Потом были Зыкина, Шульженко... Ну а русские, они всегда отличались каким-то специальным подобострастием и любовью к иностранцам... Даже к русским иностранцам. Как только разговор зашел о Москве, Виктор будто подобрел и частично простил Диме его 'особенность".
- А вы там из варьете никого не знаете?
- Дима знает только звезд! Твоя знакомая, если не ошибаюсь, в кордебалете... - ехидничает Верка.
Мать Виктора была директором костюмерного цеха, обслуживающего заслуженных, народных и в том числе Зыкину. Так что Виктор был посетителем всех театров. Ну и кулис. После очередного выигрыша в преферанс он мог подъехать к служебному входу, и лучшая девочка кордебалета выпрыгивала к нему в накинутой на горячее еще, после канкана, тело шубке. Если провести параллель и назвать эмиграцию кордебалетом, Верка тоже, как одна из лучших представительниц его, выскакивала к нему. Из дома, ресторана, из постели мужа.
- А своего Никиту, Димочка, видел? - Сашина физиономия будто затаилась перед самым главным.
- А как же! Никита... Лучше не говорить. Пытаюсь пригласить его сюда, - заканчивает Дима, не дав им возможности позлорадствовать и поехидничать.
Саша тем временем сигналит метрдотелю и просит его позвать музыкантов. Вот они подходят, окружая музыкой, льющейся из-под подбородков. Их четверо скрипачей и один с бандонеоном. Виктор уже лезет в карман - платить.
- Да подожди же! Пусть сыграют что-нибудь. Деньги сразу, деньги... - зло глядя на него и зло думая о его деньгах, единственном, что дает ему возможность чувствовать себя уверенно, кричит Верка.
- Дима, им надо заказать Сарасате. 'Этот веер черный..." - Она чуть только напела, а музыканты уже подхватили и играют танго.
Ее заставляют петь:
Этот веер черный! та-рам-там-там!
Веер драгоценный! та-рам-там-там!
Он сулит влюбленным...
Верность и измены...
И она вспоминает учителя вокала, на чьих уроках и разучивалось это танго. Два раза в неделю. Саша недоумевал: 'На хер тебе это надо?!" Вероятно, он предпочел бы, чтобы она училась красить машины, ремонтировать крылья машин... После испанского танго на русском музыканты вцепились в 'Очи черные", 'Полюшко" и почему-то 'Эх, дороги...". Но как только Виктор дает им деньги, они сразу уходят.
В громадные их тарелки будто птички покакали, пролетая, - это 'нувель кузин". Стоит каждая такая 'кака" под тридцать долларов.
- Хорошо здесь япошки в сорок первом поработали. - Саша при помощи ножа изображает 'Мессершмитт". Он любит так 'пошутить".
- Американцы всегда устраивались и свои военные базы располагали на чужих территориях. Только в пятьдесят девятом году Гавайи стали штатом Америки... Так что ты бы, Витька, не смог сюда приехать, это ведь была заграница, а тебе нельзя...
- Ну, Верок, ты еще вспомни времена Кука. Кстати, в те времена то, что я делаю, считалось вполне нормальным, и мы бы все сейчас сидели с кольтами.
До сих пор молчавший Дусик улыбнулся Витьке. 'Ну и кого бы ты первым замочил?" - стрельнул он глазами на сашу. Но Витька не 'замочил" бы его. Тот ему нужен.
- Я немного по Америке ездил, но все-таки... Гавайи совсем не Америка. Кроме сервиса и отелей, дорог и всего этого... При чем здесь эти косоглазые? - Дусик пытается изобразить гавайца.
- А при чем в Союзе чукчи и азиаты, и все прочие? - брезгливо говорит Виктор.
- Э, братцы! В Союзе пятнадцать республик разных национальностей. А до Союза Россия всегда была многонациональной, с образования своего. Рюрики-то кто были? - Сам Дима из рода Демидовых. Но по-американски это Дэймз Ди. Под этим именем он числится в дизайно-чертежной компании, где зарабатывает на пенсию, как сам он шутит.
Вера выходит в туалет, и к ней присоединяется Дима. Декор ресторана решен с минимальной затратой фантазии - кругом просто висят веера. Громадные, поменьше и совсем миниатюрные. В женском туалете у толстенной мадам-пипи тоже эмблема ресторана - на груди, разливающейся по столу перед блюдечком для монеток. Верка красит губы в тон электро-розового волана платья. Дима ждет ее, обмахиваясь веером - комплимент ресторана клиентам.
- Верок, я не хочу возвращаться к ним. Давай убежим! - шепчет он ей на ухо, прикрываясь веером.
Написав на клинексе 'Мы ушли. Ц", передав его официанту, они уходят. Убегают из ресторана.
Мы идем по Уругваю!
Ночь - хоть выколи глаза,
Слышны крики попугая,
Раздаются голоса!
Переделанная в полублатную, песня о любви к Парижу в любое время года разливалась у кустов акаций. Выбежав из ресторана, они сразу свернули в темную улицу. Черная гавайская ночь чуть помахивает макушками пальм, ноздри щекочет запах гнильцы с океана. Орхидеи не пахнут. Они, как вырвавшиеся из клетки звереныши, - танцуют, взявшись под руки, задирают ноги и хохочут. Диме 57 лет, и он ни к чему в жизни не стремится. Но он рад ей, жизни. Он не нудит, не делает 'плачущее лицо".

- Ax, Верочка, все это пустое, пустое - все эти декорации, которыми они себя обставляют. Они не умеют себя веселить сами...
- Димка, мы потратили уже столько денег... Зачем? Весело не было. На эти деньги можно было поехать на дикий остров и жить среди аборигенов, ловить бы там рыбу, костры жечь... Но они бы там сдохли. Поэтому они и меня ни на шаг от себя не отпускают, 'куда ты? куда ты?" орут. Я их веселю. Даже если и злю - все равно что-то происходит. Я им нужна, как какое-то происшествие в их скуке.
Они выходят под руку на одну из центральных улиц. Это могла бы быть улица Санта-Моники в принципе. Правда, здесь, помимо настоящих пальм, стоят почему-то и искусственные, с блестящими, переливающимися лохмотьями вместо листвы. Да, и здесь ходят. Идут люди, кучки, группы. И еще, людей везут рикши. В колясках, прицепленных к велосипедам.
- Димочка, давай прокатимся! Это, наверное, здорово!
- Ой, я боюсь. А вдруг он пьяный? Хлебнул уже небось райского напитка. Ёбнемся, костей не соберем...
- Сумасшедший!.. Вон, идем к черному, смотри, какой здоровый. - Верка тянет его к коляске, украшенной гирляндами цветов.
На шее черного парня-рикши тоже гирлянда. Парень, стоящий со своим 'авто" перед черным, протестует, но настаивающая Верка, объясняет:
- Мы доверяем ему больше наши драгоценные тела. Потому что мы артисты московского цирка. Этот мистер - главный исполнитель цыганских танцев.
Димка хохочет от презентации и исполняет какие-то па фламенко. Они уже взбираются в кабриолет. Черный перекидывает ногу через велосипедную раму и, обернувшись, спрашивает:
- Если вы из московского цирка, то где же ваши телохранители, КГБ?
- Мы убежали. Мы хотим остаться в вашей прекрасной, райской стране. Они нас уже, наверное, ищут. Везите нас скорее к отелю 'Мариот"!
Широкая улица будто в преддверии Нового года. Сияют натянутые гирлянды электрических ламп. Витрины освещены, и около них мотающимися группами толпятся люди. Черный рикша оглядывается на своих пассажиров: хохочущих, визжащих или вдруг запевающих. Платье Верки развевается сине-розовыми волнами.
- Верка, держи платье, прикрывай ляжки. Этот черный юноша сейчас ёбнется. Ты его возбуждаешь. А может, я? 'Любил я очи голубые, теперь люблю я черные! Те были милые такие, а эти непокорные! Та-ра-рара!" - Припев они поют вместе.
- Вы сказали, что он танцор, а он поет.
Они останавливаются на перекрестке. И Димка кричит:
- А мы такие! Мы все умеем!
- Советские артисты разносторонне талантливые, - переводит Верка.
Они опять трогаются, и виден приподнятый над 'седлом", обтянутый шортами таз черного. Каждый нажим на педаль сопровождается обрушиванием на нее всего его веса. Икра и бедро наливаются мышцами. Спина, как у спортсмена на беговой дорожке, вот-вот перед стартом, выгнутая дугой вверх, и головы будто нет. Ее не видно.
Они немного не доезжают до отеля. Катание обходится в пятнадцать долларов. Верка протягивает тяжело дышащему, небезголовому уже рикше - струйки пота бегут у него по середине груди, между надутыми мышцами, по бокам из подмышек - двадцать без сдачи. Он вешает ей на шею свою гирлянду цветов. Она пахнет потом. Его. Черным.
Дима отправляет Веру в отель 'успокоить Санечку", а сам идет в бар - 'У меня тут есть мое местечко!" Ей немного жаль его. В Париже у него тоже есть 'своя" банька, в Москве, в пригороде, 'свой" лесок... Ее отношение к его гомосексуализму так нейтрально только потому, что он не вызывает в ней никаких чувственных эмоций. Потому что ему 57 лет и он называет себя 'бабушка Дима". В ней он любит ее красоту, но не потому, что хочет ее себе, для себя, а потому, что - эстет и любит все красивое. Но если бы он был другим, молодым и накачанным, как этот вот черный рикша, - ей бы было обидно за такое просто человеческое отношение! Ее бы зло брало. 'А как же я?! - думала бы она. - Молодой, красивый и не хочет меня. Такие молодые и красивые и не хотят... не хотят моей письки, которая хлюпает иногда от желания..." Именно такие чувства вызывали красивые 'геи" с Венис-бич... Вот она подходит к отелю со стороны пляжа, оказавшись у широкой лестницы, ведущей к танцплощадке, почему-то закрытой этим летом. Внизу, под лестницей, около разноцветных днем витрин бюро путешествий, в темноте, стоят двое и курят. По запаху сразу ясно - марихуана.
- Молодые люди! Употребляете наркотики?! - Стоя прямо перед ними, она помахивает сумочкой на шнуре.
Они испуганно предлагают:
- Хотите покурить?
И, затянувшись пару раз, Верка просит, нет ли у них еще. Продать. Один достает из кармашка гавайской рубахи скрученный уже джоинт и протягивает ей.
- Нет-нет. Не надо денег. Это подарок. Гавайский, - торопливо говорит он.
Пожелав им спокойной ночи, она идет в холл. Оглянувшись, видит, как они убегают из-под лестницы, испуганно пригибаясь у кустов с акацией. Она стоит и хохочет.
В баре холла, в низких креслах, сидят Дусик и Виктор. Саша у стойки, положа руку на чуть прикрытый зад гавайской официантки. Усаживаясь рядом с Виктором, Верка пробует его коктейль. Это 'Май-Тай". Сладкий.
- Витька, когда мы вернемся в Лос-Анджелес, ты сможешь одолжить мне денег?
- Если миллион, то не смогу, а если меньше... так зачем тебе меньше, Верок?
- Затем, чтобы снять квартиру и отвязаться от вас всех!
Оказалось это не так-то легко. Виктор одолжил ей денег. Но и звонить не перестал. Когда в очередной раз он зовет Верку на ленч, она кричит ему, что это все мерзко и гадко. И он 'успокаивает" ее: 'Что ты так терзаешься? Сашулька сам ебет Барбару еженедельно". Она бросает трубку. Не из-за обиды, что саша с кем-то спит, а из-за мерзкого чувства, что они оба, саша и она, дошли до полной деградации. И им не хочется изменять ничего. Им удобно.
Ненавистную ей зависимость от удовольствия, получаемого с Виктором, она сводит на нет. Удовольствие сводит на нет. Отучая себя получать это удовольствие с ним. Тем более это не так сложно, сам он ничего не делает для этого удовольствия. Он лежит, держа ее за круп, опускающийся и поднимающийся на нем, и следит за ее удовольствием. И Верка перестает, перестает получать его.
Это та жизнь тянулась годами, этими тридцатью с чем-то страницами. А разрыв, он несется и укладывается в какие-то несколько страничек скомканности. Самый большой страх Верки - это перестать разрушать. Потому что, если просто остановиться, не разрушая, все опять потянется на месяцы и годы.
Они будут так же лениво ссориться и мириться. И саша будет водить ее в Беверли-Хиллз и тратить деньги-невидимки - кредитные карты, - покупая ей подарки. Он будет дурачиться наутро: 'Ой, Верочка упилась шампанским!" И открывать новую бутыль шампанского вместо пива. Или будет кричать, что ее не научили в детстве тому, что ночью все спят, заставая в комнате с тетрадками, в сигаретном дыму, кусающую ногти. Или он сам будет спать после пьянки и опаздывать на работу, а армяне будут звонить и говорить ей: 'Слушай, скажи твой муж, что клиент ждет!" И саша будет долго собираться...
Наличных денег у них нет, и Верка собирает драгоценности, которые дарил ей саша. Чтобы одолжить денег у его родственников, заплатить за квартиру, в которой они еще вместе. Она собирает 'побрякушки" из трехцветного золота, бриллиантов, жемчуга и думает: это чужие вещи, из чьей-то чужой жизни. И ее не заботит, вернут их или нет. Она смотрит на свои тряпочки, которыми завешан 'ходячий" шкаф. Она разлюбила их. Верка вспоминает 'ёбаного ангела" Лимонова, мечтающего о всех этих тряпочках, о том, как он покупает ей туфли за девяносто долларов... У Верки нет дешевле двухсот. Их покупал бесталанный саша с маленькой буквы. В Америке с большей легкостью платят за смекалку, за наличие 'коммерческой жилки", чем за талант. Что это такое - талант? 'Я могу писать" - герой рассказа Сарояна высмеян дамой в агентстве по трудоустройству. 'Что - писать?" - недоумевает она...
У них крадут 'мерседес", и Верка остается без машины. Все срабатывает по плану - все рушится. Уже ничего нельзя склеить. И замечательно, думает Верка, ночуя у знакомых музыкантов и проедая одолженные Виктором деньги. И Виктор, видя, что она уходит не только от саши, но и от него, от их 'дружбы семьями", от этих семей... требует вернуть деньги. У саши! Вся мразь всплывает на поверхность. Как в засорившемся туалете. Она закладывает еще 'побрякушки", в русском антикварном магазине. Их выкупает Виктор и возвращает... саше. 'Мне не дают вылезти!" - зло плачет она, и саша дает ей денег - вернуть Виктору. Тот берет их, улыбаясь дамским ртом, думая, что через день, два, неделю она опять придет. Ошибается...
Она едет в русский ресторан, и у стойки бара с Дусиком они пьют коньяк. Дусик обзывает Виктора 'пидером"... В ресторане хозяин русскоязычной газеты с приглашенными им писателями - Соколовым и Лимоновым. Верка не видит их. Лимонов спрашивает, кто она такая, у владельца газеты. Тот говорит, что певица и что она не для него. Не для Лимонова. Они проходят за ее спиной, выходя из ресторана. Лимонов видит ее длинные волосы, вьющиеся по спине и плечам.
Домой саша приходит в семь утра. Мочка его уха в губной помаде. Лежа в кровати, Верка смотрит, как он стоит перед зеркалом и стирает губную помаду с мочки уха. На кресле, перед туалетным столиком, лежат серые шерстяные носки. Сашины. Верка носит их... Эти носки останутся у нее, она будет надевать их и вспоминать сашу: 'Вот все, что осталось от пятилетней жизни..." - и еще, что можно было прожить ее в два года...

Красивая Елена прыгает на кровати в носках Лимонова и кричит, что так и должно быть - что он должен работать, зарабатывать деньги для нее, красивой Елены. Верка вспоминает роман Лимонова. Книжку Лимонова на разбитом столике. 'Красивая женщина - это профессия, а все остальное - сплошное любительство", - любил повторять саша высказывание поэта советского истеблишмента - Вознесенского. 'Надо принадлежать к истеблишменту, жить по его правилам, чтобы получать плату за внешность". Верке грустно, глядя на сашу, она знает, что у него есть девушка. С ее именем. Ему даже не нужно переучиваться называть девушку по-иному. Он может также говорить: 'Верочка, дай ножку..." 'Верочка" отворачивается, тихо плачет и вспоминает молоденького московского парня, на какой-то нелепой улице Лос-Анджелеса оборачивающегося на ее сигнал - она в машине, на той дурацкой улице, где никто не ходит, кроме саши. Потом она живет с сашей, потому что в нем нет 'коммерческой жилки" и он любит помечтать и сентиментально повспоминать. Саша говорит, что любит ее...
Теперь саша приходит забрать свои оставшиеся вещи. Как трупики, болтаются на вешалках костюмы. И брючины, будто чьи-то перебитые ноги. Он уходит к девушке с Веркиным именем. Наверное, ему хорошо с ней. Пока еще хорошо. Пока жизнь не превратилась в привычную лень...
У нее нет денег платить за эту гигантскую и кажущуюся теперь мещанской квартиру... Занавешивая стены плакатами, будто пытаясь уменьшить ее, она переставляет мебель, разделяя комнату на закутки. Ей присылают предупредительные письма с угрозами. Их просовывают под двери, и потом приходит шериф.
# # #
И вот она сидит на кухонном столе, прикуривая от газа. В коридоре лежат ее вещи и связанный из простыни узел. Из него торчит нога - игрушечной свиньи. Смешной хрюшки. В комнате мигает разноцветными лампочками новогодняя елка. Свет в квартире отключат завтра, когда она уедет. Ее уже не будет здесь. Приходит Веркин давнишний друг, и они пьют вино из горлышка галлоновой бутыли. 'Хорошо, что ты уезжаешь отсюда. Как здесь отвратительно", - говорит он. А Верка смотрит на мигающую елочку.
Они видят окно с мигающей в нем елочкой из машины, отъезжая от одиннадцатиэтажного дома. Она оставила гирлянду ламп гореть на елке. До завтра она будет мигать. Приятель за рулем. Он выезжает с Бернсайд-авеню (англ. Погорелая сторона). Глаза у Веры полны слез, и огоньки с елки в окне сливаются в красное, будто горящее. И вот уже они оставляют позади Погорелую сторону, как и сгоревшую Веркину жизнь. Вот только рассказ этот останется... Да, может, еще тетрадь с ее стихами... 'Вздрогнет складочка у рта - отвечу: я сегодня умираю... вечер", который наступит уже для другой Верки, в другой жизни.
1989-1990 гг.