Previous   Home   Contents   Next
 
Наталья Медведева
МУСОР, СУМЕРКИ, КАПУСТА
часть первая
 
Наталья Медведева

МУСОР, СУМЕРКИ, КАПУСТА

1

Ну вот, я повесил его. Гигантский ёж-солнце висит у меня на стене. Я увеличил фотографию из журнала, и теперь этот колючий шар будто занимает все пространство в комнате, тихо, но неуклонно присутствуя. Как и в жизни, вирус этот висит над нами всеми.
Я сидел дома в пятницу, и ничего не оставалось, как смотреть 'Апостроф" (пр. Название французской литературной телепередачи). Я не плакса какой-то, но откуда в них этот вульгарный энтузиазм?! Ведущий Пиво и доктор - Лалиер, что ли, - с гоготом, чуть ли не хватаясь за пузо, чуть ли не хлопая друг друга по плечу, чуть ли больного писателя Эрве Гибера не хлопая... Он-то - умрет! Все ясно, сам он, конечно, фигурально выражаясь, вышел без панталон, на люди написав, пеняй теперь на себя, но зачем они так грубо? Сидит живой труп, а они восторженно обсуждают, от чего он умрет. Вот он - висит у меня на стене. Красивый? Это Пиво спросил, красив ли вирус? Жутко красивенький. Особенно вечером, когда я включаю подсветки желтые, и сам он желтый - я хожу, что-то делаю, из кухоньки в комнату, - а он тут, везде, все жилище будто собой обволакивает.
Я порву с Катрин. Какая она... не такая, как мне бы хотелось. Прибежала сегодня, вскрикивая - что я дома, что у меня этот шар-ёж, что в Эстонии тоже что-то происходит. Собираюсь ли я? Она глупая. И все, кто спросил меня об этом, - недалекие люди, хоть и милые среди них есть. Ну что я там буду делать, скажите мне на милость? Десять лет жизни прошло! Все места заняты! Теми, кто остался и продолжал жизнь, борьбу, даже если ни черта не делал, ждать тоже, знаете ли, дело. Места заняты теми, кто народился и выбился. Ох, сейчас такая возможность выбиться. Особенно этому поколению мальчиков, умеющих считать. Они-то и идут к власти - технари и фарцовщики. Для них решается: кошелек или смерть!
Помню, когда я поступил в Таллинский университет, сразу наша компания нарисовалась, и мы так потом все три года и жили вместе. Ну да, считай, что жили - каждый день, с утра до ночи в спорах, книгах, пока я в Москву не переехал. Мы, конечно, все жуткие циники были. Но понимали свою обреченность, и она нам давала право, наряду с цинизмом, на нежность и грусть сентиментальную, на доброту. Обреченность маленькой нации! (И Гомбровича (пр. Польский писатель, проживший всю жизнь в Аргентине, автор романа 'Порнография") сразу вижу - одного, на каких-то холмах не польских!) Почему я и в Москву переехал, выбрав - Боже, чего это стоило! - ее именно потому, что столица. Это банальности такие... Но я-то тогда уже это все понимал и мои однокашники тоже. Наша группа блестящая. Помню, как я плакал после экзаменов - все мои знания, не в университете приобретенные, но и благодаря университетской среде, конечно же, - куда их все было деть? Все себе, себе. Но мы ведь и горды были этими запретными знаниями, украденными из спрятанных государственной машиной книг! Горды тем, что не как все, что нам досталось больше. Они здесь этого не понимают. Запрет нам давал возможность быть выше, над всеми возвышаться... Сейчас там люди не с запретными, а просто знаниями, бесплатно полученными, - у власти. Научили на свою голову... Местные, со знанием, хоть не зовут государство сносить, знают, что полетит все к черту, оберегают и все прощают - 'пур л"онер де Франс!" (фр. Во имя чести Франции! Во славу Франции! ). Впрочем, мое хоть, в смысле, слава Богу, мол, полезно только для государства же. Нужно ли?
А в том, что я, эстонец, приезжал в Ленинград, еще до Москвы - разве не было чего-то возвышенного?! Я наезжал туда как иностранец. Олечка русская, недаром так часто ее вспоминаю теперь, была горда мной, эстонцем-иностранцем. Я и смотрелся иностранцем в Ленинграде. Эти мои одежки эстонские были нежными по сравнению с их робами. Я шел по Невскому после дождя от Московского вокзала, болтая громко и насмешливо по-эстонски с приятелем - и только ругательства по-русски, только ругательства: презрение! - и был для них иностранцем. Беленький и нежный по сравнению с русскими мужланами. Хотя среди наших тоже большинство лесорубы-мужичины. Как финны почти. Катрин непонятно мое отношение к Эстонии. Мне и самому, может, непонятно иногда. Мне ее, маленькую, жалко, потому что она с рождения обречена. Это, как детки, рождающиеся серопозитивными. Но уже - деньги делят. Кому пойдут роялти (пр. Гонорар с авторских прав) за найденную в будущем времени вакцину. И местные - что построим мы в лесах эстонских?
Катрин прибежала возбужденная, вскрикивающая, села на стул и ноги раздвинула. И я, сидящий ниже, на пуфе, который мне Антонио на новоселье подарил, видел - у нее мокро между ног. На белых брюках видно было. И мне сразу стало нехорошо. Я сразу почувствовал себя должником. Я должен был с ней что-то делать. Она глазами вертит, сама на стуле вертится, и я должен. Что я должен, почему должен я? Из-за этих штук между моими ногами я должен сразу все и за все? Но я с такой же радостью Антонио приглашаю, хочу пригласить!
Я, конечно же, взял Катрин за руку - и за японскую ширму, на кровать. Но на кровати мне так и не захотелось совершать акт, переходить к моему мужскому делу, и я ее мастурбировал. Она сначала все хваталась за мой ремень, пытаясь расстегнуть, но я настойчиво ее руку убирал, и она, хихикнув, чуть совсем все не испортила, перестала. Я ее уже изучил и очень хорошо знаю, как ей надо. Не массировать сразу, долго и монотонно, а сначала поиграть с ее органом, со всеми его складочками и закоулочками. Я смотрел на ее лицо - она голову назад откинула - у нее кончик носа шевелился, когда она разговаривает и ест, ее длинный нос с горбинкой также шевелится на самом кончике, где мякоть. У нее не мягкая пизда. Ой, как грубо! Но она у нее грубоватая. Катрин любит, но боится показать, что любит, когда я ей палец в попку и дрожу им там. Это дело серьезное, надо серьезно относиться. Я кладу ей под попку руку и получается, что она как на качелях. Сверху моя правая рука. Хотя это все равно, я и левой могу очень ловко. И когда она сама уже начинает в такт с моими руками двигаться, качаться, я тогда вдобавок ей и в попку пальчик, и ей очень приятно, я же знаю, мне самому приятно что-то запретное, хоть и чуть-чуть его касаешься. И мне было бы приятно, если бы она так мне делала, но она обычно хватает мой член и... ах, ладно. Мне кажется, она немного писает, когда кончает. Уж как-то слишком много влаги - хорошо, что у меня постель редко застелена, а то бы все покрывало в пятнах... Когда она кончила и свернулась зародышем, я быстренько встал - и на кухню, якобы за вином, но на самом деле - руки помыть. А Пиво удивленно о мытье губ после поцелуя спидоносной руки Фуко (пр. Фр. философ, скончался от СПИДа)! Да не только отмываться!.. Так воскликнул, а на самом деле мысль тайная - в этом рок и что-то жутко прекрасное. Как смерти в лицо взглянуть. Ой, неправильно! Не смерти, Дионису. Что, впрочем, одно и то же.
Я принес Катрин вина, она уже очухалась и брюки натянула, не застегнув, лежала. Спросила: 'Ты больше не хочешь меня?" Недалекая она. Почему надо сразу мне лезть в нее? Я должен, раз мужчина? Мужчина-кабан залезает на бабу-свинью. Почему? Мне, по правде говоря, Катрин не очень хочется. И вообще - мне хочется длинного шеелебединого либидо. Я иногда один так себя заведу, что жуть. Нет-нет, не мастурбирую. Мечтаю, фантазирую, вижу какие-то образы, мной же, конечно, и придуманные. Во мне это от русских, наверное. Довести себя до такого раздражения психического. Дрожу. Никогда в такие минуты на себя в зеркало глядеть нельзя. Шарахнешься, как от привидения. Это на тебя твоя изнанка смотрит, самая внутренняя, монстр этот. Он как маска греческая. Ужас его так прекрасен, что это конец. Взглянув на такое лицо, умереть можно. Считай, все видел. Диониса в себе видел. Как она прекрасна, эта греческая маска, где он без глаз, с дырами, и кусочек носа отколот чуть, о! Великолепен.
Катрин думает, что раз я ее не... то ущемлен, то мне чего-то не досталось. Как она не понимает меня! Она глядит на меня, как на мужлана, хоть и знает, что я не... Сама ведь все удивляется, как это я забросил все мои литературные дела. Но я понял, Я уж почти с самого начала здесь все понял. Здесь и надо быть с ними заодно, чтобы они тебя отметили. А если зубы показал, то они тебя игнорируют. Ты либо принимаешь участие в игре - и тогда, как они, поверхностно вульгарный на зарплате где-либо занудствуешь в общем оркестре и раз в пять лет роман на шестьсот страниц, да еще в каком-нибудь средневековом стиле. А не принимаешь - ну, и один, в окружении группки поклонников - таких же лузеров (пр. неудачников) - перебиваешься в провинции, не включая телевизор. (Он у тебя в сарае, и ты тайком от всех бегаешь туда иногда посмотреть, какого еще занудствующего премией одарили, кого Пиво принимает.) И после твоей смерти какое-нибудь издательство, с бывшим чехом или югославом во главе, издает твой сборничек или полное собрание сочинений, если успел, и в 'Либе" (пр. Сокращенное от 'Либерасьон" ('Liberation"), влиятельной французской газеты левого толка) маленькая заметочка на последней странице (это ого-го!) - был и сплыл. А чтобы при жизни заслужить внимание критика Анжело Ринальди (кто это такой, скажите, пожалуйста?!), это надо как Милан Кундера - петь их занудную буржуазную песню о нашей Европе без грубого СССР.
Катрин любит, когда я ей Оскара Уайльда наизусть, запросто так, встав в его позу. А я могу, когда настроение. Когда к нам приходил отец, мама всегда меня просила что-то для него почитать по-английски. Она так хотела, чтобы я ему нравился. Уже в десять лет она меня для него воспитывала. А он, конечно, был доволен, что не дворовый мальчик растет, но ему все равно было, у него уже все свое было, нам чужое. Через меня мама его вернуть пыталась, наивная.
Они мне уже все звонили. А? Как быстро раздобыли и телефон, и адрес, и все. Дядя мой, сто лет его не было, бодрым голоском - ну, когда к нам? На самом деле хотел спросить, когда мы к тебе! Они думают, я приеду принимать участие в их музыкальной революции. Уже, спешу, мчусь открывать консервную фабрику! Дядя: мы были на кладбище... Какой я молодец и умница, что кремировал маму. Я заранее все предвидел. Они мне тогда - ты бесчеловечен. Но они бы не ходили ухаживать за ее могилой, и все эти годы я бы об этом думал, не был бы свободен, совесть бы меня мучила. А так мама в стене. Маленький квадратик принадлежит ей. Как Айседоре Дункан на 'Пер Лашез".
Я потерял все связи с домом, родиной. Я теперь и не понимаю толком - что моя Родина? Живя в Эстонии, я никогда не сомневался, что я эстонец, но знал, что моя страна - это Советский Союз. Моя детская родина - Таллин, родина моей юности - Ленинград, а молодости - Москва. Но за десять лет, что я здесь, моя Родина стала такой эстонской, что противно. А была она Эстонией всего двадцать лет во времена бабушки.
Вот опять он начал свой урок. Конечно, он тренируется. Я живу здесь десять дней, и каждый день в одно и то же время - ну, меня только несколько раз в это время не было - он начинает барабанить. Я выглядывал в окна и смотрел во двор, на окна напротив, чтобы понять, где он. Не видно. Не сидит же он, на мою радость, прямо перед своим окном с барабанными палочками. Ничего страшного, конечно, но как-то странно - этот барабанный бой. Впрочем, он хороший барабанщик, видимо, даже я могу понять, хоть в музыке слабак. Мелодии какие-то выбивает. Но если я буду работать в ресторане, то меня должно будет это беспокоить. Я буду в это время спать хотеть. Впрочем, не решил еще, буду ли в ресторане.
Антонио мне посоветовал. То есть он просто так сказал, а я для себя решил. Я хотел уже пойти в этот их бар, но потом струсил. Уж как-то это в открытую слишком. И потом я не знаю их нравов. Я ничего не знаю. Я прочел всего Оскара Уайльда, но сейчас это не применишь, и его поведение мне не. поможет. Антонио, конечно, все мои намерения раскусил, но, о Боже, как тонко и просто. Не грубо - уйди, мол, пэдэ. А - мы ведь друзья. И стало хорошо, и еще больше захотелось с ним быть, да, с другом. Он меня как будто спас. От себя самого. Я точно свихнулся. Но убежать от себя невозможно, я уже столько лет бегу. Поэтому я повинуюсь и иду, себя самого за руку ведя. Будь что будет. Ох, я еще ничего, ничего... Только в мыслях, в фантазиях. Но так себя доведу иногда - лицом в подушку плачу.
Так вот, я решил не устраиваться к ним в бар. Я еще останусь в магазине поработать, попробую с Виктором завязать отношения, чтобы все узнать - как они это делают. Хотя он груб, конечно, ну, продавец. А потом, может, устроюсь в этот русский ресторан, к эстонцу - вот же, про страну Эстонию до недавних дней и знать никто не знал, поэтому и русский ресторан у эстонца! Научусь там ресторанному делу и, уже наученный и тому, как с ними надо, и как в ресторане, приду в бар. Блестящий профессионал плюс эрудит, весь в дипломах, три языка, легкая походка, неделю не брит - мне очень идет, и эти волосики-щетинка под нижней губой наинежнейшие; попка стоит - упражнения очень хорошие нашел в книжке, ноги вместе и делаешь выпад правой ногой вперед, сгибая колено, мышцы тогда напрягаются на ягодице, и обратно в исходное положение и так далее. Одежды у меня всегда прекрасные, это еще с детства осталось, порядок от мамы и аккуратность от бедности. И вот приду к ним - я с вами. Впрочем, об этом говорю, а сам - трус несчастный. Виктор этот американский мог бы научить. И не научить, а просто взял бы и лишил невинности. Но он как-то в открытую, и потом он видел меня с Катрин, теперь мне неудобно. Мне с самим собой неудобно.
Ну, я купил этот вибратор просто так, еще в мае. Сейчас уж конец августа. И я им Катрин мастурбировал. Теперь стыдно. Будто предал его, вибратор. Он смешной. Его можно поставить на пол включенным, что я и делаю вечером, свет выключив, только подсветки оставив, - теперь этот ёж-солнце будет свидетелем - и смотрю, как он дрожит, и сам начинаю дрожать. Пошел утром сегодня в туалет, как всегда после кофе с молоком, и вот, когда я бумажку оторвал и поднес уже, так испугался, потому что подумал, сейчас я что-то сделаю. И сделал. Сильно вытерся и почувствовал, потому что захотел почувствовать. И тогда, тщательно вытеревшись, просто уже стал бездумно, не контролируя се,бя, массировать и внутрь проникать, и страшно до чертиков было, и так хотелось просто разорвать себя, но испугался, вскочил, брюки натянул, руки мыть, выпрыгнул из ванны, по комнате забегал, а в голове пульс - хочешь, хочешь, хочешь. Никуда не деться было, еле успокоился. Тут телефон зазвонил как раз.
# # #
Хозяин сам не рад, что оказался такой добрый, - дал отпуск на десять дней. Хоть и сам воспользовался, закрыл магазин. Но и горд собой неимоверно. Да, вот оно добро - просто так его и не сделал бы. И никто бы не оценил, просто так. А была мне нужда, нужен был отпуск - на переезд, на устройство и прочее, - и у него оказалась возможность сделать добро. Которое в десять раз выросло из-за того, что мне необходимо было. Это как если даешь милостыню на улице - только тогда добро, когда просят. Когда совсем несчастное существо, с изъеденными язвами ногами, и ты ему свои несчастные десять франков от испуга - совсем неимоверное добро. А так, дай кому-то на улице просто так - наорут: 'В своем уме, молодой человек?!" Завтра уже пойду на работу. В июне я очень хорошо заработал на распродаже. И сейчас остались вещи от летней коллекции. И это только так кажется, что ерунда 10 процентов. Но когда от большой суммы - столько всего себе купить смог. И теле, и стерео, и бинокль продавец всучил зачем-то.
Олечку я потому вспоминаю, что мои отношения с ней и были как отношения Эстонии с Россией. Я когда с ней был, в ней когда был, то будто что-то запретное делал и очень торжественное. Я, маленький эстонец, неважно, что метр восемьдесят три, маленький я, эстонец потому что, ебу - другого слова и нельзя! - большую русскую девушку. Это было именно русским глаголом на 'е", а не мэйк лав, не фак и не бэзе, никакое не деланье любви. Еще так могут, которые все потеряли, у которых ничегошеньки в жизни уже. Особенно любил я поставить ее на коленки и очень был рад всегда так кончить. Все взрывалось внутри. Она ничего, по-моему, не понимала и ни о каких оргазмах не подозревала. Но и для нее происходило что-то очень важное. Я, иностранец, тем, что с ней был, ее русскость еще больше возвышал. Большая Оля гордилась мной, когда мы с ней в 'Европейскую" входили. Какие они там безвкусные были, даже в 'Европейской". Мы, конечно, куда цивилизованней, от немцев досталось. И русские этим в нас всегда восхищались - какой сервис! - и за это же ненавидели. Но и мы их - как они гадили всегда в гостиницах, все ломали и воровали! - бабушка даже ненавидела русскую походку по снегу! - а преклонялись и восхищались их наплеванием на завтра: гулять так гулять! Мы с Олей очень хорошо смотрелись в Ленинграде. Красивые были, оба беленькие. Стала, наверное, коровой, как и все русские бабищи. Впрочем, она, может, уже за шведом замужем.
Откуда это во мне появилось - всех в одну кучу мешать? Антонио я, правда, не мешаю, я его ох как отделяю. Как хорошо, что я по-русски могу его стихи читать. В них что-то очень мальчишеское, как и все в нем - и закидывание головы лицом к небу, когда он от челки отмахивается и хохочет. И я будто в весне побывал после встреч с ним. Как в нотрдамовском садике посидел на скамейке под низким деревом. На нем цветы жирные, розово-белоснежные, с пчелами в серединках. Еще подумалось, что Антонио сладкоежка.
Плакат мой, ежа-солнце, помог Жерар сделать. Он приходил уже сюда, сказал 'симпа". Он все переживает свой последний раз с девушкой, когда он попробовал с презервативом. Сказал, что это как будто суп через соломинку есть. Глупо, конечно, - суп через соломинку. Но он неправильно сравнил. Через соломинку, это значит что-то не сразу, а долго растягивая. Так с кем-то быть очень не просто, все хотят все и сразу. А с презервативом, это как если есть что-то, вкусовых качеств лишенное. Как космонавт.
Я никогда не буду с презервативом. Уже слово себе дал. И Катрин сказал - как хочешь. Она хочет. Она мне принесла свидетельство - ходила на чек-ап - что она серонегативна. Я сказал, что не пойду. Подло, но вот так. Я уже все решил. А с мужчинами я умудряюсь как-то не говорить на эту тему. Это самое главное - только бы не заговорить. Я сразу себя выдам. И главное, что выдавать-то нечего, что выдавать? Фантазии мои? Но кто о чем фантазировать может!.. О таком, такое - конечно, не простят. Жерар говорит, что если найдут вакцину, то не раньше, чем через десять лет, затем еще некоторое количество лет на внедрение ее в медицину - так что лет через пятнадцать человечество будет спасено. Мне бы было пятьдесят лет. Как я сказал - было бы. А почем я знаю, что не будет?
Есть слабые, смирившиеся и живущие в смиренном ожидании конца. Есть слабые, живущие в вечной борьбе, не думая о конце. А есть слабые, смирившиеся со слабостью и не в смиренном ожидании, а в поиске приближения конца живущие. Цель их - найти этот финишный рубеж самим, а не чтобы он приполз. О, я знаю, что найду. В этот раз удастся. Не как в 86-м году, со всей этой глупо льющейся кровью. Если на меня есть досье, если завели, в нем значатся два неудачных самоубийства. Еще в досье сказано: психически неуравновешен. Не лоялен. Политически неуравновешен. Сказано ли в досье, что у меня серые, как шкурка кролика, глаза и слишком тонкие ноги?
# # #
Помню, в десять лет меня уже не взяли в школьный хор - не потому что плохо пел, а потому что не так, как все. Вот скажи я, что работаю в оптовом магазине, так и не поверит никто. Я не ношу ни наф-нафов, ни цепочек их Картье, и есть я не хожу в их кафе и рестораны. Они меня тут все знают, и в то же время - я им не принадлежу. Мой хозяин магазина, надо сказать, очень этому рад, хоть и раздражается порой моей отдельностью. Но знает, что я не обжулю - потому что не принадлежу. И у него была возможность убедиться в моей порядочности. Главное же - исполнителен и дисциплинирован. Все у меня по плану, все по программе. Я бы, наверное, был хорошим работником концлагеря. Все бы по плану, как в списке, никаких эмоций. Да, а в жизни вот... Правда, у меня всегда повышенная раздраженность во время распродаж. Что есть действительная цена? Весь год костюмчик стоит в магазине две тысячи, и в три дня его цена летит до пятисот, а то и за четыреста могу продать, если понравится кто.
Проделал большую работу. И все сам, моя инициатива. Конечно, не без тайной выгоды для себя все это делал. Размножил приглашения, мной же напечатанные, и вот разослал. Среди обычных, постоянных покупателей есть и мои. О ком точно знаю. Я пошел с ужасным Виктором в спортивный клуб, в Марэ (пр. Квартал в центре Парижа). Я чуть там с ума не сошел.
Мои худые ноги дрожали и подгибались, заострялись еще больше детски острые коленки. Я часто моргал, дабы хоть на секунду глаза закрывались и я бы ничего не видел. Там были разные. Все! От овощников до цирковых танцоров на трапециях. Все в блестящих, как космонавты, одеждах, в блестящем поту и с блестящими губами. Снаряды блестели металлом или оставленным на них спинами, ягодицами, ляжками потом. Я стоял лицом к стене и долго-долго тягал какой-то снаряд, пока кто-то не положил мне на поясницу руку, и я чуть не завыл. Рядом кто-то громко и ужасно пукнул, мягко говоря; все засмеялись, и смеялись дружелюбно и весело. Виктор исчез с кем-то в парилке, и я побежал одеваться. Трус. Но вот поразительно - когда я выскочил уже к выходу, в холле, где никого не было, на. стойке приема я увидел разные брошюрки, бланки и книгу с именами и адресами посетителей. И я в ней расписался придя! Я схватил ее обеими руками и вырвал несколько страниц, сколько под руку попалось, рванул их и выбежал, только колокольчик на двери задергался и зазвенел за мной. Но я уже свернул за угол, бежал уже. И вот им я тоже послал приглашения. Уж они-то все голубые. Ой, слово какое забытое. В Москве так говорили о геях. Да, в Москве ведь... Но не поехал бы туда, нет-нет. А вот эти двое, что пишут в единственной уцелевшей русскоязычной газете, - в Америке они эстонцы, а пишут по-русски, а поехали в Москву и написали о Москве. Глупо как, а?
Со всех сторон только и слышишь - Советский Союз, Горбачев, демократия, свобода, Эстония, Чехословакия. Таким образом, им есть, о чем говорить, - хоть там, в том краю, что-то происходит! А местные новости - Саган присудили 600 тысяч штрафа и 6 месяцев условно. За 300 грамм кокаина и столько же героина. Их лучшие люди - гнилые. Из-за законов. Саган лучшая не потому, что хороша таки, а потому, что все время на авансцене, все время ее вперед суют. Но в глазах закона-то она преступница - курит и колется. Или она нюхает? И не стыдно ее вперед совать?! Не лучше ли закон изменить? По мне - так пусть унюхается.
Телевизор - это очень опасно. Особенно то, что я недавно его приобрел и все мне ново. Но уже, уже я понял все их штучки. Гавел вот как ребенок - сидит с Миттераном на резном диванчике и полуиспуганно-полувосторженно оглядывается по сторонам, взглядом блуждает по потолку лепному (наверняка лепной). А когда сошел с самолета - на красную дорожку ступил и военные вытянулись по стойке 'смирно", - был как-то стыдливо смущен. И все было как в кукольном спектакле. И военным обидно - перед драматургом на вытяжку! И Гавелу неловко. Наверняка пока еще неловко. Скоро пройдет. Обнаглеет и разжиреет, как Валенса. С 18-го года в Чехословакии ни один французский президент не был, но какая любовь! Показывая события в Прибалтике, на переднем плане всегда дают женщин: с сумками, с детьми или просто торс - что такое, почему одни женщины? Но и польские события всегда сопровождались женщинами - старухами в основном, крестящимися и после эти же два пальца в знак свободы, рожками, в небо тычущими. А как местные опозорились с приездом писателей эстонских! Переводчиков не было. То, что сами писатели дураки - ни на одном языке, кроме русского, не говорят! это же все равно, что в себя самого плюнут сейчас! - это ладно, но местные-то? Антонио мне тогда позвонил и попросил выручить, я там с Жераром познакомился, он их сфотографировал, писателей.
К впечатлениям в спортивном клубе добавил еще. Побежал в Гранд Пале - последние дни выставки 'Эрос". Просто все экспонаты, все, как один, - юношами с готовыми попками заняты.
Женщина была нужна для продолжения рода и для эпоса, то есть хронологии эпохи. Каково им было жить в те времена? Сегодня есть еще сумасшедшие, кричащие о недостатке прав у женщин. Они ужасны, такие француженки, и Катрин к ним принадлежит - обо всем говорят, на любую тему тараторят, легко со всеми знакомятся, все знают - вездесущие.
Вернувшись домой вечером, обнаружил, что мой барабанщик во всю колотит палочками. Я встал у окна и просто смотрел, гулял взглядом по фасаду дома напротив. Барабанная дробь вскоре прекратилась, и в одном окне - очень отличается от других, видимо, заново сделано, из цельного стекла, - я увидел его. С палочками барабанными в руках. На голове наушники - это он музыку через них слушает и под нее колотит. У меня свет не был включен. Да и кому в голову придет, что за ним следят?! Тем более человек занят своим барабанным делом. Это у, него, оказывается, кухня с таким окном. Он наклонился как будто перед холодильником или плитой. Перед холодильником - когда распрямился, в руке у него была пластиковая бутыль с водой. Я еще немного посмотрел и потом занялся домашними делами, не забыв включить телевизор, и из кухни краем уха услышал, что умерла Алис Саприч. Ее назвали монстром, но она потрясающая женщина, уж куда лучше таких, как Катрин, - вездесущих балбесок. Почему французы над ней смеются? Я не понял и опять ушел в кухню. У меня очень мало места на кухне, и приходится тащить все в комнату и есть перед телевизором. Есть и читать я не могу.
Какие-то глупые люди сравнили положение советских республик с алжирским. Разве можно? Как можно сравнить меня, например, с алжирцем? Не потому, что я хуже или лучше, а потому, что я, мы, в Москве были чем-то специальным! Боже ты мой, конечно, стоило только вылезти, зацепиться, окопаться - а возможности были для всех! Уж эгалитарности-то, равенства этого, было хоть отбавляй, и она раздражала, потому что, дабы подтвердить и показать, что есть-таки она, каких-то чуть ли не чукчей (в прямом и переносном смысле слова) за уши в университеты затаскивали - и можно было быть королем! Как люди не понимают? И как они не понимают, что только дураку в Москву не хотелось! А из Москвы лучшие хотели дальше, в Париж, уж это, как положено, как всегда, - напрасно, что ли, были все эти д"Артаньяны, 'Красное и Черное", не повлияли разве?! У людей память какая короткая. У меня тоже, всего час назад смотрел новости и ничегошеньки не помню.
Это из-за количества визуального. Кадры сменяют кадры - трупы сменяют лимузины, везущие будущие трупы, бегуны сменяют пожары на сорока тысячах гектарах, политические деятели репетируют роли из шекспировских трагедий, Ширак фальшивей всех, их сменяют дети с базуками в Камбодже, потом катятся дети на колясках-креслах, покачиваются на ногах-спичках надменно глядящие манекенщицы - никогда они не споткнутся, жаль! - в нарядах для фотографий и удовлетворения самолюбия дизайнеров - всего этого слишком много, и все это теряет свою цену. С ума сойти, даже завтрашние события по второму каналу, обзор завтрашней прессы, сопровождают кадрами. Откуда кадры? Это ведь завтра! А вот они, чтобы нам наглядней было, из архивов демонстрируют - Миттеран завтра с кем-то встречается, ну вот они и показывают Миттерана в Елисейском дворце уже с кем-то встретившимся. Будто можно забыть, что Миттеран есть?! Он везде отметился - и Арк де Феранз (пр. Архитектурное сооружение в виде буквы 'П" на площади Дефанс в Париже) и Опера Бастилии, и пирамида в Лувре, и библиотека вот будет - все во времена его правления, будут говорить деткам лет через двадцать.
Люблю постоять у окна, когда уже совсем темно. Вид из окна у меня прекрасный - двор большой, а поэтому и неба много. Но теперь я заинтригован барабанщиком и даже взял бинокль. Свет у себя не включаю. Посмотрел на его окно рядом с кухней. Там у него книги вдоль стен - хорошо. И видно все от пола до потолка. Ах, вот в кухне свет включили и появился барабанщик с другим мужчиной, молодым. У меня что-то под ложечкой сжалось в комок, кольнуло даже. Я весь прижался к краю подоконника, бинокль боюсь к глазам поднести, боюсь второго увидеть ближе. Но и без бинокля видно - они оживленно беседуют и тот, другой, что-то с полки достает. Они вместе. Будут готовить ужин. Как хорошо видно, Боже мой, прямо как в кино. Друг барабанщика налил воды в кастрюлю, поставил на плиту. Барабанщик ему рассказывает что-то, улыбаясь. Поцеловал своего друга. Просто так. И они вышли, погасив свет. Я взглядом метнулся на окна рядом, туда, где книги, но они там не появились. У них, наверное, еще есть комната.
Я пошел на кухоньку, налил себе белого вина и заходил по комнате. Вино отпиваю и хожу. Несколько раз чуть ширму свою не опрокинул. Все во мне запульсировало, все собралось. Как у кошек перед прыжком. Я стал разглядывать в плане Парижа мой район и улицу. Побежал к окну и внимательно, в бинокль, изучил двор - это и мой двор, но я туда ни разу не ходил. А они, наверное, ходят - там пубель их дома. Как мне это слово нравится, особенно когда не думаешь о его настоящем значении, а иностранец может вот так отключить в себе понимание и только слово воспринимать, его звучание - пубель. Еще сумерки и капуста. Мусор, сумерки, капуста... Я допил вино и, высчитав их этаж и квартиру - лестница проходит слева от кухни, - надел куртку и, даже телевизор не выключив, снял телефонную трубку, как будто разговариваю - побежал, прихватив приглашения на распродажу. Если не соображу, какая их квартира, то всем побросаю в почтовые ящики. Не подумал, что дверь может быть заперта и что может быть код.
Я вышел и, обогнув свой дом, оказался на их улочке. На углу остановился, достал ручку и на одном из приглашений, на обратной стороне, написал по-английски - почему, я не знаю, решил, раз барабанщик, то английский знает, и, таким образом, это будет персональное внимание - Ю ар мор зен уэлкам! (Вас больше чем ждут!) Я тихо дошел до их подъезда, пропустив один - высчитал ведь, - и увидел на боковой стороне. С фамилиями. Освещенный домофон. Там все фамилии были очень аккуратно напечатаны на полосочках бумаги, вставленных за пластиковые окошечки. И только одно такое окошечко - о, я сразу понял что это их, как-то не задумываясь, - было неаккуратным. Потому что к фамилии напечатанной управяющим, видимо, снизу была приписана вторая - и так коряво - Даниэль Крест. И я сразу, молниеносно! понял всю ситуацию - промелькнуло, как шторм-фильм в голове, - этот американский Даниэль вселился к французу С.; это его книги, а Даниэль принес барабанные палочки. И все я сразу понял, даже не зная, что именно, но мне как-то все ясно стало. Я нажал одновременно на много кнопок, не забыв обернуться и прикрыть рукой микрофон, из которого какофония голосов вырвалась - как все дружно захотели открыть, даже не узнав кто, - и я уже надавливал плечом на дверь.
Там в прихожей пахло кошатиной и старым ковром, хоть и чисто было. Я бросился к почтовым ящикам и побросал несколько приглашений каким-то Кноппам и Делоне, и, перед тем как бросить в нужный ящик, я пририсовал стрелку, ведущую на оборотную сторону. Чтобы не сразу выкинули, а перевернули бы и увидели: Ю ар мор зен уэлкам! Я не знаю почему, но, перед тем как бросить, я поцеловал мою карточку-приглашение и убежал быстро к себе. Ох, всего три минуты до меня. До него. Я уже ненавижу этого барабанщика.
Я включил магнитофон, телевизор оставив без звука. Поставил кассету, найденную в почтовом ящике на старой квартире, с этой арабской музыкой, бесконечной, тянущей нить тоскливую. Я не стал включать подсветки шара-ежа, как-то мне не до него было. Потому что главная цель отодвинулась сейчас и заменилась другой. Для осуществления той, главной, мне надо сначала стать тем, кто ближе всего к ней стоит. Я лег на постель за ширмой и стал тихо себя ласкать и думал, думал все время об С. Я даже не разглядел его, побоялся, предчувствуя, что он - тот, кто мне нужен.
Я бежал и себя теребил - физически и мысленно. Теребил свои брюки в паху и теребил свой мозг, свои мысли. Откуда пришло все это ко мне? Я теперь и не знаю. Я всегда, теперь кажется, знал и был готов к тому, что моя цель умереть. Все знают, что умрут, но все стараются как-то не думать об этом и что-то делать до смерти, успеть сделать. Я же всегда думал и делал все, чтобы смерть пришла. И мысли о смерти радостно принимал. И только самоубийства - которыми я пытался все окончить - меня не притягивали. Это казалось не настоящим. Тем более что я и не умер дважды. Все мои радости как-то само собой сопровождались мыслями о смерти. И даже когда я в последний раз Антонио видел и, придя домой, подумал, что как в весне побывал, - на самом деле такое чувство должно быть у меня перед смертью. Радости щемящей, разливающейся по всему телу и сознанию, каждый мой укромный уголок заполняющей милой боли. Еще мне кажется, что это должно быть похоже на оргазм. Но не тот, который я знаю. Всегда мое отчаяние и безысходность сопровождаются мыслями о смерти, и только я знаю, что она не придет. Ее нельзя вызвать искусственно. Это все не то будет. А надо, чтобы она по-настоящему пришла. И вот сегодня появилась возможность это осуществить.
Запомнил, что телефон оставил со снятой трубкой. Положил и тут же пожалел. Катрин звонит и тараторит. Я взял телефон к постели, откинулся на спину, трубка где-то около уха лежит, ее голос неразборчивый что-то там тараторит, а я глаза закрыл и фантазирую. Что-то необъяснимое - какое-то смешение человеческих тел с насекомыми, и небо большое, и еще что-то, похоже немного на этого нового Кикки Пикассо. Катрин как раз меня что-то спросила, и я ей сказал: 'Жо сюи фатиге, Катрин, де туа" (Я устал от тебя), а не 'Тю ме фатиг" (Ты меня утомляешь), а куда страшнее, по-моему. Она поняла и стала оправдываться: она, мол, много говорит не потому, что очень хочет, а потому, что боится, что если замолчит, то я тоже ничего не скажу и все закончится тогда между нами. Она сказала, что вот так же и с Эдуардом Лимоновым ей трудно было разговаривать. Потому что он не поддерживал с ней разговор. Очень она гордится своей фотографией с ним. Я вдруг отчетливо себе представил, что такой, как я, не должен Э. Лимонову нравиться. Он бы сказал: хочешь умереть, так пусти пулю в лоб, а нет - нечего сопливиться. Но я бы объяснил, что как сумасшедшие поэты в шестидесятые годы в Москве упивались алкоголем и все подохли от алкоголя, а те, кто не подох - раскаявшиеся перевертыши в костюмах-тройках на постах в министерствах, - так и я хочу идти к своей сумасшедше-бредовой идее, полностью себя ей посвятив. По-настоящему.
Но, конечно, какой-то червь уже поселился в моей душе, якобы невинной. Уже все не так уж невинно - на магнитофон записываю. Страдаю, когда пропущу что-то. Гнильца какая-то есть. Хотя и не люблю того же Эрве Гибера именно за то, что он описал все. Надо, конечно, воспользоваться своей болезнью, такой трагедией, как даром Божим, дьявольским или дионисовским, уж как кому больше нравится думать, но зачем саму болезнь описывать. Значит, таланта не хватило на другое, замкнулся на вдохновении-трагедии и ее же сублимировал, мастурбировал ее. Ведь когда человек вдохновлен влюбленностью, это не значит, что он должен предмет влюбленности описать, хоть муху описывай. Вдохновение только повод, не обязательно ведь сосредоточиваться на том, что именно тебя вдохновило. Но в беде это, наверное, невозможно. Несчастье сложнее, чем счастье. И оно давит и не отвязывается, и ты уже как зафиксирован им, закодирован. И я, что я делаю? Ведь еще ничего, ничегошеньки...
Несколько дней искал ткань персидскую, для мебели, - хозяин захотел кресла обить в шоу-рум, в салоне магазина, так называемом. Но потом оказалось, что эта ткань вовсе не персидская, а индийская, хоть и называется перс. Я узнал это из 'Пети Робера" (пр. Толковый словарь французского языка), который приобрел на свой день рождения. Напротив этого нужного мне слова 'перс", в столбце рядышком, вдруг фраза бросилась в глаза: 'Он полз, катился, цеплялся, искал, шел, усердствовал, упорно продолжал - вот секрет всех триумфов. Гюго". Фраза дана как пример значения слова 'персевере" (Упорствовать, настойчиво добиваться чего-либо). Провидение какое-то. Как свыше послано мне. И я ищу, иду, упорно продолжаю, ожидаю, что тоже нелегкое дело, так как связано с эмоциональным контролем. Все для триумфа моей цели.
Виктор первым примчался. Ох, он и без приглашения ту мач (Слишком), а тут возомнил, что к нему интерес особый. Теперь еще, после клуба, он имеет будто бы право на большее. И так всегда гогочет, хватает, хлопает, а теперь и кричит: 'Ю ар насинг бат чикен!" (Да ты цыпленок!). Я не люблю голубых, скрывающих, боящихся, глаза прячущих. Сам немного такой, и себя за это не люблю. Но таких, как Виктор, с такими, как он, я тоже не хочу. Что-то в нем от дровосека, от финна. Безудержная природа лезет из него слишком грубо. Я не люблю карикатурных геев, в цепях и коже, с усами американских полицейских из Санта-Моники. Мне бы хотелось, чтобы все было гармонично и с тактом. Не прячась, но и не гогоча. Не облизывая губы, как после мяса, но и не скрывая дрожь на губах минутную. Иногда мне кажется, что просто-напросто мне хочется человеческого тепла. Никакого ни гомосексуального, ни бисексуального, ни гетеросексуального, а просто хьюманбиинского (англ. Человеческого). Но у людей времени нет даже на то, чтобы в глаза друг другу посмотреть. Да и когда они смотрят, что видят? У кого компьютерный экран в глазах блестит, у кого джек-пот машина, а искры Божьей...
Надо сказать, что очень удачна моя затея с приглашениями. Много народу, и все покупают. Я имел возможность познакомиться с явными товарищами - теперь буду называть их так, - но так как я выбрал уже друга барабанщика, то и не стал тратиться на знакомства, на перешагивание через барьер этот жуткий для меня. Я их жду, и что-то мне говорит, что они должны прийти. Придут. Всего два дня прошло.

(см. часть вторую)