Previous   Home   Contents   Next
 
Игорь Аристов
БАНКИРЫ, БАНКИ И ВОКРУГ
часть 1
 
Игорь Аристов

Банкиры, банки и вокруг.
(Портретная галерея).


Вместо предисловия

Несмотря на заголовок, этот текст меня подтолкнула написать мысль о народе. В течение нескольких лет я находился посередине между массой народа и теми людьми, которым этот народ отдал деньги. Характеристика современного российского народа, озабоченного получить назад свои деньги, и составляет главный мой интерес. Художественно я думаю достичь этого изображением портретов людей, которые с этими деньгами работали, которые, вообще говоря, в недавнем прошлом приватизировали 'общенародное' советское государство. На их фоне народная озабоченность расцветает необходимыми красками.
Было время, когда я любил народ, и народ меня тоже очень любил. Но от нашей любви не было никакого толку. Я удовлетворял свои лидерские амбиции, а народ брал эмоциональный реванш за свои унижения (между прочим, тоже дело немалое). Когда я попытался мобилизовать народные силы, превращая толпу в некое подобие армии и используя эту армию на передовой, мы с народом быстро поссорились. Они увидели, что я хочу воевать, а они воевать не хотели. Им нужна была 'Санта-Барбара' по телевизору. Достаточно было малейшего сомнения во мне, нескольких моих неудач, и толпа начала меня ненавидеть - и тем сильнее, чем сильнее раньше любила. В свою очередь, я начал испытывать презрение к народу, может быть, брезгливое сожаление о нём. Психология моя сделалась в то время вполне криминальной.
С тех пор прошли годы и я 'успокоился'. Мне больше нет нужды вступать с народом в отношения любви-ненависти. Мы с ним живём ныне раздельно. Колесо судьбы сделало полный оборот кругом и вернуло меня на прежнее социальное место, с которого я начинал когда-то, лет 15 назад, - место 'практикующего' литератора. И теперь амбиции позади, и мои 'портреты' новосибирских банкиров на фоне озабоченного народа - всего лишь литературная дань новейшей новосибирской истории.


Владимир Гаврилович Женов

Я не хотел бы выстраивать 'портреты' по времени моего знакомства с людьми или по их значимости - нынешней или прошлой. Пусть рисунок этого эссе будет мозаичным, не претендующим на полноту и объём. В особенности прошу учесть, что давать оценку тому или иному человеку, известному деятелю, совсем не входит в мою задачу. Я только передаю живые, личные впечатления, собираю в единое целое то, что пока существует в виде рассеянном по времени и пространству.
С одними людьми я общался многократно, годами, с другими виделся всего несколько раз. К числу этих последних относится генеральный директор Новосибирского Муниципального банка Владимир Гаврилович Женов. Знакомство с ним состоялось в памятный для меня день в октябре 1995 года.
Рано утром я встречал в 'Толмачёво' Илью Константинова, который прилетал в этот раз ровно на сутки. Полным ходом шла кампания по выборам губернатора Новосибирской области и депутатов Государственной Думы. Мой друг Илья, лидер Фронта национального спасения, играл во всём этом важную роль: уже получила массовое распространение его листовка (написанная С. Кибиревым) 'За чистый воздух в Новосибирске', сделавшая Константинова главным врагом действующего губернатора И.Индинка. События, связанные с предстоящими выборами, развивались в бешеном темпе. Временами казалось, что я нахожусь в осаждённой крепости, и вокруг идёт бой. 'Вспышка справа! Вспышка слева!'.
Ближе к середине дня неожиданно стало известно, что с нами хотел бы встретиться Женов. Безотлагательно, прямо сейчас. И мы с Ильёй поехали в Муниципальный банк на улицу Ватутина.
День был дождливый и по-осеннему тусклый. Было совершенно неясно, чего ждать от предстоящей встречи. Женов был заметной фигурой в команде Индинка-Толоконского, его 'партийная принадлежность' не подлежала сомнению, а отношение всей 'партии' новосибирской власти к нам с Константиновым выглядело однозначно. Что же всё это значит: перемирие? провокация? переговоры?.. Во всяком случае, предвиделась встреча значительная, чреватая большими последствиями.
Нас встретили у входа и проводили в хорошо обставленный большой кабинет, с преобладанием тонов чёрного и зелёного. Сразу появился и сам хозяин. В то время он был лет сорока пяти, с ранней большой залысиной, с подвижным жёстким лицом и таким же взглядом. Невысокого роста и не самого крепкого сложения, Женов тем не менее сразу произвёл впечатление силы, словно внутри его помещалась пружина, которая была чем-то придавлена, а могла бы и распрямиться с победительным звоном. 'Тр-р-реньк' - и Женов стал бы двухметрового роста. Но он с 'пружиной' дружил и пока что придерживал, энергично и несколько суетливо перемещаясь по кабинету. Он сразу заговорил и проговорил (как я с удивлением осознал позже) почти без умолку весь час, пока продолжалась эта странная встреча. А говорить он мог совершенно особенным образом. Он начинал было что-то рассказывать и тут же перебивал сам себя, перескакивая с размаху совсем на другое, задавал вопросы и, никого не слушая, сам на них отвечал, хаотично перемежая важное, второстепенное и совсем не идущее к делу (к какому, собственно, 'делу'?), радостно вскрикивал, вдруг отрывисто хохотал, неожиданно матерился, так что через несколько минут 'общения' голова у меня пошла кругом. Константинов тоже поначалу смотрел на Женова с плохо скрываемым изумлением. Между тем, Владимир Гаврилович то и дело окидывал нас каким-то особенным, цепким, очень внимательным взглядом, никак не вязавшимся с теми фразами, которые в этот момент слетали у него с языка. Это резкое несовпадение между словами и выражением глаз меня, помнится, жутко заинтересовало. Его трёп, бивший неудержимым фонтаном, имел какую-то скрытую цель, и Женов к ней продвигался, и даже явно получал от этого удовольствие. Вот только мы ничего в происходящем не понимали.
(Тогда, в 1995, я не сделал записей по свежим следам, поэтому монолог Владимира Гавриловича - особенно такой монолог - восстановить практически невозможно. Хотя в течение лет я неоднократно пересказывал друзьям впечатления об этой встрече, так что многие детали хорошо помню и сообщаю вполне достоверно.)
Иногда казалось, что Женов ведёт себя как паяц, но сразу же становилось видно, что он не паяц; минутами казалось, что он издевается над нами, но вскоре начинало казаться, что это обманчивое впечатление. А говорил он примерно так и примерно следующее: 'О-о, Илья, молодец, что приехал, не побоялся. А страшно в Новосибирске тебе? Знаю, что страшно, мне самому тут страшно бывает, ха-ха-ха! Тут, блядь, такие персонажи, что в зоопарк не надо ходить. Ты не был у нас в зоопарке? У нас новый зоопарк открылся, хороший, ты сходи обязательно, избирателям там покажись. Да нет, нисколько тебе не страшно: ты ведь в тюрьме сидел за народ, ты ведь герой народный! Хе-хе-хе. Первый раз с народным героем разговариваю - вот повезло! А на хрена тебе Индинок сдался, Илюха, дружище? Нет-нет, не отговариваю тебя: надо, надо бороться! Герой! Не вешай нос, всё будет нормально. Вижу, смеёшься над моими словами (Константинов совсем не смеялся), но ты не смейся и носа не вешай. Бодрей! Ха-ха-ха, блядь. За народ! А как погода в Москве? У нас тут третий день сырость, будь она неладна, такая осень была хорошая, да ты пей кофе, дружище, пей, Аристов - тоже пей кофе, Аристов, я тебе что сказал, а может коньяку всё-таки?..' - и прочее, и прочее в том же роде.
Константинова трудно было чем-то смутить, но тут он смотрел несколько ошалело. Разумеется, он видел Женова в первый раз, никогда с ним не был на 'ты' и не мог верить в неожиданно вспыхнувшую 'дружбу'. От Владимира Гавриловича исходило несомненное хамство. Но это было хамство настолько хорошо сыгранное, и само поведение хозяина кабинета было настолько неоднозначно, что реагировать встречной грубостью означало бы показать себя человеком не тонким, нечутким, проще говоря, дураком. А Илья был чуток к искусству. После первых минут растерянности Константинов подавил раздражение и решил досмотреть спектакль до конца.
Но был ли это спектакль? Если так, то в Женове погиб незаурядный, может быть, великий актёр (и пополам с режиссёром). Но, кажется, Владимир Гаврилович играл только отчасти, потому что он играл - самого себя. Сюжет пьесы состоял в том, что он мастерски подавал себя и отслеживал реакцию Константинова (заодно и мою), пытаясь быстро проникнуть, что за люди сидят перед ним, какое у них может быть применение.
Понемногу 'разговор' успокоился, напор Женова чуточку ослабел, так что Константинову и даже мне было позволено произнести несколько дипломатичных фраз. Но цель нашего визита - зачем-то нас приглашали? - оставалась совершенно неясной. Оставалось ждать, какая последует развязка. Вдруг Женову сообщили по внутренней связи, что приехала его жена. Владимир Гаврилович заново воодушевился, вскочил с места: казалось, он всё время только и ждал этого.
В кабинет вошла жена Владимира Гавриловича. Помнится, это была красивая женщина, выглядела она на редкость изысканно и на фоне мужа вела себя подчёркнуто хладнокровно. А вот сам Женов воодушевился необычайно.
- Вот, я тебя познакомлю, вот! - почти закричал он, тыча рукой в Константинова. - Это и есть тот самый, Илья Владиславович, герой-то народный! Он толпы водил по Москве, они там Ельцина чуть не свергли. Хе-хе, Илья Владиславович-то, каков?! Вот, удостоил визитом, порадовал. А я что тебе говорил? Познакомься с героем. Что, не ожидала увидеть? То-то же, он за народ! Он Индинка лупит! - и ещё он понёс чего-то, сумбурно и суматошно, успевая при этом посматривать на нас всё теми же цепкими, пронзительными глазками.
Как выяснилось, это и была кульминация встречи. Познакомившись с женой Владимира Гавриловича, мы не выдержали и стали прощаться. Напоследок Женов подарил нам фирменные зажигалки Муниципального банка и почему-то бутылку водки 'Проничев' ('новая водка, выпейте обязательно, не отравлена, не бойся, это не Индинок тебе дарит' - и т.д.). Константинов отказывался принять, но Женов сложил всё в пакет и впихнул мне в руки почти силой. Мы вышли из банка, чувствуя себя форменными идиотами. Я ещё был в силах отнестись ко всему происшедшему с долей юмора, но Илья, как старший, не стал передо мною скрывать раздражения. Он материл Владимира Гавриловича от всего сердца.
- А ты знаешь, что мне сейчас пришло в голову? - сказал я, когда буря несколько улеглась. - Он позвал нас в банк потому, что обещал показать тебя своей жене. Просто у них был какой-нибудь спор семейный. Или он хотел просто жене сделать приятное, чтобы её как-то развлечь.
- Он что, по-твоему, сумасшедший? - возмутился Илья.
- Я думаю, человек просто такой: особенный.
: В тот день у нас ещё были другие встречи. Мы ездили по городу, разговаривали с людьми. Жёлто-багровые листья колыхались на осеннем ветру и опадали с деревьев на землю, как деньги. Вокруг нас этой осенью были люди, для которых губернаторские выборы означали масштабную игру на деньги. А мы со своими мыслями о России, со своими убеждениями, нравственными принципами, на фоне этого большого азарта становились смешны сами себе. Какая разница для России: Индинок, Муха или Мананников? Понемногу мы становились такими же игроками. Только денег мы не могли поставить, и ставили вместо этого своё политическое кредо. Чем ближе шло время к ночи, тем сильнее мы беспокоились, что нас могут убить. Мы лишились своего автомобиля (водитель нашей 'копейки' сообщил испуганным шёпотом, что кем-то проколоты колёса), мы наслушались и насмотрелись в самых разных местах, какой игорный размах, какую ненависть мы возбудили в Новосибирске. Нас то и дело предупреждали. Уже ночью, вернувшись из Академгородка от С.Кибирева, мы с Ильёй заехали 'ко мне' на Каменскую, 19, в захваченный вкладчиками особняк компании 'Русская недвижимость'. Это место казалось наиболее безопасным. Я был комендантом этого здания, там и ночью было двадцать моих людей. Мы ушли в дальнюю, угловую комнату на третьем этаже и, разместившись на деревянной лавке, в темноте распечатали бутылку подаренной Женовым водки. Через пять часов у Ильи был рейс на Москву. Водка 'Проничев' действительно оказалась отменного качества (впоследствии испортилась, как известно, вплоть до ликвидации торговой марки). Было уже наплевать, откуда у меня в сумке взялась эта бутылка. Мы открыли окно, смотрели в ночное осеннее новосибирское небо, говорили о себе, о России. Оказалось странно: словно бы Женов изначально задал нам этот день, этот масштаб. Мы расслабились, успокоились, и тем яснее и чище были мысли о смерти.
Что бы там ни было, а он унижал нас в своём банке, он 'строил' нас под себя. Имел ли он право на это?.. Кто он, в самом-то деле, такой, чтобы иметь право нас проверять и исследовать? Сам-то он несомненный герой из романа Достоевского, к сожалению, пропущенный, не изображённый этим писателем. Помнится, мы с Константиновым много всего передумали в эту ночь.
:Через полтора года я снова увидел Владимира Гавриловича. У меня были векселя мэрии, срок оплаты которых наступал через три дня, а деньги нужны были срочно. Я случайно ехал по Ватутина мимо Муниципального банка и сказал вдруг остановить машину. С этими векселями куда же идти, если не к этому человеку? Тем более, я вдруг захотел увидеть его ещё раз. Это было настолько соблазнительно: увидеть теперь Женова, - что я даже возликовал внутренне, словно бы в ожидании каких-то серьёзных и правильных событий.
Обо мне доложили и сразу пустили к нему. Странным образом, Владимир Гаврилович как будто рад был меня видеть. Тут же, правда, возник эпизод с моим охранником Эдиком, который зачем-то попёрся следом за мной к Женову в кабинет.
- Привет, привет, зачем пожаловал? - встретил меня Владимир Гаврилович у порога. - А это кто с тобой? Охранник? С пистолетом? А ну, пш-шёл вон отсюда! - заорал он внезапно на Эдика. - На крыльце жди! Ишь, распустились, блядь, лезут на сладкое. (Здоровенный Эдуард стремглав выскочил из приёмной, не дожидаясь моей реакции.) Поубивать этих дебилов пора. Ну, рассказывай, как дела, как здоровье.
Он, впрочем, и не думал слушать, что я ему говорю. Он только смотрел на меня, временами прикладывая руку к залысине, и, казалось, понимал что-то большее, чем могло быть произнесено вслух. Взгляд его был цепким и каким-то безжалостным.
- Коньяку выпей, - неожиданно сказал он. - Где эти векселя, у твоего обормота? Сейчас выплатят по номиналу, без комиссии, а ты выпей рюмку, надо тебе.
Он поставил на стол бутылку и рюмку. Было неловко пить одному, но я подчинился, как пластилиновый. Я заговорил было про Сибирский Торговый Банк, но сразу увидел, что ему это не интересно, что он знает об этом больше меня. Я предложил, было, выплатить деньгами вклад его маме, но он сказал, что это не нужно. Женов разглядывал меня как-то ласково и то и дело ласково меня материл. А я вдруг поймал себя на мысли, что радуюсь, как мальчишка, уже одному тому факту, что вызываю у него интерес. Но и 'поймав' это, и мысленно себя выбранив, я тем ни менее продолжал радоваться Женову, словно он был какой-то близкий мне человек. Я даже стремился ему подражать, глядя на него с такою же злою весёлостью, какая читалась в его на меня взгляде. Какое-то время мы просто курили напротив друг друга, улыбаясь каждый собственным мыслям. Как и в первую встречу, он в сущности не сказал вообще ничего. О прошлой встрече, о бывших выборах и переменах в жизни города мы тоже не говорили.
- Ну ладно, иди отсюда, помогай дальше вкладчикам, - пожелал Владимир Гаврилович на прощанье. - А охранника своего выгони на хер.
На улице стояла весенняя тающая жара, снег летел из-под колёс нашей 'Волги' грязными блестящими брызгами, в колдобинах плескались под ярким солнцем чёрные лужи. И в карманах у меня, и повсюду вокруг меня лыбились овеществлённые деньги. А всюду по городу сидели банкиры, которые ими 'двигали' и пытались вести учёт.
Банки это не только деньги, но и тайны, которые с ними связаны. С деньгами ведь связано огромное количество тайн. А если у мирового банковского сообщества действительно есть исторические, тысячелетние тайны, тщательно скрываемые от любопытных взоров человечества (как об этом пишут многие конспирологи), то именно В.Женов казался мне представителем того рода людей, которые могут иметь доступ к подобным тайнам. И если бы в современном мире существовали тайные 'ордена' действительно высокого, совершенно секретного уровня, то Владимир Гаврилович членствовал бы в одном из них.
В этом я почему-то нисколько не сомневаюсь.


Знакомство с народом

Решение заняться вкладчиками разорившихся банков и финансовых пирамид мы приняли в конце апреля 1995 года. 'Мы' - это руководство новосибирского отделения Фронта национального спасения. Сидели у меня на кухне: Александр Матерук, Николай Михеев и только что прилетевший из Москвы председатель Национального совета ФНС Илья Константинов. Мы обсуждали планы участия ФНС в выборах Государственной Думы. Мне ещё не исполнилось 30 лет, я был самый молодой в нашей компании.
В то время по всей стране происходило массовое крушение финансовых пирамид и подобных им банков. В Москве Константинов близко сошёлся с вкладчиками концерна 'Тибет', которых возглавлял известный в те годы социал-патриот Воронин. Впрочем, Воронин быстро становился криминал-патриотом: они силой захватывали офисы 'Тибета', блокировали суды, в одном месте взяли кассу филиала и распоряжались деньгами. С ОМОНом вкладчики дрались толпа на толпу, не помня себя от ярости, и ОМОН отступал, чтобы не было человекоубийства. Ни один митинг оппозиции в Москве не собирал столько народу, сколько митинги вкладчиков.
- Я вам вот что скажу: вкладчики это не просто тема для предвыборной кампании. - На правах старшего по возрасту Александр Юрьевич Матерук иногда позволял себе говорить веско, акцентируя внимание на авторитетности своих слов. - Это вам не направление работы: одно из. На вкладчиков нужно решаться. Или совсем выбросить их из головы.
Я чувствовал, что Матерук прав и всё это чревато большими последствиями, но я ещё и близко не знал, насколько он прав. Чтобы выразить всю глубину его правоты, таких веских 'матеруков' потребовалось бы тогда на кухне четыре десятка.
Константинов спросил: решаемся мы? Ответ последовал утвердительный.
- Тогда давайте пить водку, - скрепил Илья главный итог заседания.
:Спустя два месяца вокруг нас бушевала социальная буря. Через квартиру на проспекте Маркса, которую мы арендовали под штаб, прошли к тому времени около 15 тысяч человек. В июне средняя дневная норма приёма вкладчиков была 400 человек, но были дни, когда их число доходило до тысячи. С утра очередь на регистрацию стояла по всей ширине лестницы с четвёртого этажа и кончалась на улице. Местных жильцов не пускали в подъезд, не давали попасть в собственные квартиры: куда прёшь без очереди? прописку покажи!.. Вкладчиков мы регистрировали - переписывали данные о вкладах, проводили массовую разъяснительную работу. С наших слов получалось, что сейчас по всей стране создаётся многомиллионное движение обманутых вкладчиков, которое будет решать проблему возврата народных денег на правительственном уровне. Итоговая политическая задача Движения: национализация сырьевых отраслей экономики. Разумеется, предполагалась в этой связи полная смена политического курса России, смена правительства и президента: (Мы продолжали преследовать ту политическую возможность, теперь уже призрачную, которая была упущена в 1993 году на десятилетия.)
В Новосибирске с февраля по май 1995 одновременно 'лопнули' 30 банков, фондов и филиалов финансовых компаний, с количеством вкладчиков от нескольких сотен (банк 'Аурум') до 60 тысяч ('Русский дом Селенга'). Общее количество потерявших деньги можно было определить в 200 тысяч человек. Вкладчики были из всех социальных групп и слоёв общества, кто-то из них утратил последние рубли, кто-то предпоследние миллионы. К нам в квартиру на Маркса приходили, по понятным причинам, в основном пенсионеры, неся с собой стопки договоров своих работающих детей и внуков. Они же составили большую часть актива организации.
С народом в основном разговаривал я. С утра до вечера я держал речи перед двумя-тремя десятками человек, пропагандируя их малыми группами, которые сменяли друг друга. Если штабная квартира была набита битком, я выходил во двор и часами вещал перед толпой слушателей, встав на скамейку. Во всякой малой толпе обязательно находились люди, которые придавали моим речам революционный оттенок: они требовали захвата зданий, перекрытия Транссиба, вооружённого восстания. Люди заряжались ненавистью друг от друга. Я чувствовал огромный успех. Вечером, охрипший и отупевший, я вёл беседы с навербованным активом вкладчиков, пополнял картотеку - определял 'звеньевых', координаторов по улицам и районам города, выделял в особую группу военнослужащих, милиционеров, чиновников, владельцев автотранспорта и т.п. На бумаге получалась огромная социальная сила, но нужна была практика. Я спал по 2-3 часа и ел один раз в сутки, но каждое утро чувствовал себя полным энергии.
Никогда раньше я не общался с таким количеством людей. Несмотря на активное участие, с 1988 г., в политических организациях, я получал совершенно новые впечатления. Дело в том, что народ, персонально озабоченный политическими процессами, весьма отличается от массы рядовых граждан. А здесь были именно рядовые, тысячи 'просто людей', которых я никогда бы нигде не увидел и не узнал бы про них, если бы не финансовый недуг, поразивший их всех в одночасье и погнавший в любое место, где обещалась хоть какая-то помощь. Они были разные, не связанные между собою ничем, кроме стечения обстоятельств. Ошибается тот, кто живёт мирной жизнью в привычной среде и считает при этом, будто знает народ по своим родственникам и пёстрому кругу общения. Подлинный, цельный народ можно увидеть не в той или иной социальной среде, а вот - в толпе по краям воронки, образовавшейся в результате взрыва фугаса в случайном месте, в случайное время.
Что же представляли из себя эти новосибирцы?
С первых дней общения с ними бросилось в глаза большое количество убогих, неполноценных людей. Не столько калеки, инвалиды с выраженными дефектами или медицинские психопаты (хотя и этих показалось мне слишком уж много), сколько обычные на вид люди, но стоящие на очень низком уровне развития. Некогда, находясь в рядах Советской Армии, я так же был поражён, встретив среди сослуживцев русских людей, не умевших читать и писать. Я знал, что в советской действительности многое скрыто от глаз, но не поверил бы в существование неграмотности среди молодёжи. Но то были единичные случаи, а здесь я видел большую массу людей, которые были настоящими идиотами в социальном и правовом смысле. Они мыслили по примитивному шаблону, неизвестно кем и когда внушённому, не имели никакой правдивой информации о современном состоянии России и происходящих событиях, не понимали экономического устройства, не имели правосознания. К правящему режиму они были лояльны 'как все', но в душе очень боялись любых властей и тайно их ненавидели. Те из них, кто призывали искать 'защиты' в суде, не понимали практического механизма судебной системы. Тупая привычка верить телевизору, сохранившаяся с советских времён, привела их к прямому зомбированию рекламой. Большинство из них были хитры, недоверчивы, очень дорожили своими деньгами, но не верить 'ящику' они попросту не могли. При этом они действительно не понимали, что такое 'Русский дом Селенга' или 'Заря России', они считали, что всё это государственное, надёжное, поскольку это было разрешено государством. Они не ведали и того, что представляет из себя нынешнее российское государство. Теперь же они одновременно верили всему, что им говорилось, и ничему не верили. Сознание их оставалось тёмным, как ограбленный угольный склад. Глаза у них были тусклые, какие-то выцветшие. Каждый из них по отдельности мог внушать жалость, в каждом можно было усмотреть и душу живую, но их было так много, что на смену жалости поневоле приходило другое - спокойное и холодное - чувство.
:Эти люди близко прошли передо мной тысячами, затем и десятками тысяч, и в следующие годы я убедился, что они-то как раз и составляют основное население Новосибирска. Да и всей, наверно, России. В манипулировании их несчастным сознанием и состоит весь современный политический процесс. Тогда это было для меня жестоким, неприятным открытием.
Между тем, в конце июня 1995 первая волна возмущённых вкладчиков пошла на спад. Народ отчасти свыкся с мыслью о потере денег и разъезжался по дачам. Этому способствовала и оглушительная жара. Чтобы возжечь необходимое социальное пламя, требовалось проведение специальных мероприятий.


Анатолий Иванович Звягин

Спустя год, в июле 1996, тоже стояла жара. Я сидел на лавочке, в одном из тихих тенистых дворов в центре города, и от жары снял ботинки. Вернее, снял то, что от них осталось. В те дни я ходил пешком по городу на жаре, а в остальное время лежал в снятой полгода назад квартире на ветхом диване и мучился от боли в суставах, которую приобрёл во время недавнего 'сидения' под арестом на Коммунистической. Весь прошедший год я только и делал, что проводил во главе народных толп 'специальные мероприятия'. Теперь у меня не было денег, не было нормальной одежды, не было бывшей семьи и квартиры, я почти ничего не ел. Накануне мы с молодой женой съёли остатки риса без соли и хлеба. Моя Нина кое-как перебивалась с помощью родителей, а я к своим родственникам не ходил. Гордость не позволяла показаться им в таком нищенском состоянии.
Я сидел на лавочке и курил жирный 'бычок', подобранный на асфальте. Только что в фирме 'Лига' произошла одна сцена, с участием Юрия Ивановича Фёдорова - 'серого кардинала' падающего Сибирского Торгового Банка. Накануне состоялся второй тур выборов президента России, и я всю ночь следил за подведением итогов по телевизору. Конечно, я понимал, что выиграет Ельцин, но подобно тому, как тонущий цепляется за соломинку, надеялся на какие-нибудь события, на какое-то чудо. И вот, Юрий Иванович Фёдоров, раскрасневшийся от жары, с первого слова начал делиться своей радостью по поводу избрания Ельцина, а я ничего не сказал ему, только проговорил сухо, что мне эти выборы безразличны: Тут Фёдоров что-то сообразил, с неудовольствием опомнился на мой счёт, а разговор о делах вкладчиков СТБ отложил на две недели. И я сидел, мокрый от пота, сняв прохудившиеся ботинки, в безлюдном тенистом дворе, и ни о чём не думал. Я отдыхал, мне нужны были силы, чтобы добраться домой.
Надо же было такому случиться, чтобы как раз в эту минуту проходил по двору один человек, знакомый мне по недавним избирательным кампаниям. Он увидел меня и радостно подошёл. Я поздоровался и обулся.
- А, вот где увиделись, - обрадовано заговорил он. - Мы тебя несколько дней ищем. Звягин ищет тебя, Анатолий Иванович, ну, банкир который: А Ельцин-то каков, гнида!
- И Зюганов же гнида, - поддержал я. - Результаты выборов, вполне вероятно, сфальсифицированы. А он уже признал результаты и кинул нас всех.
- Они там договорились:
Так возник в моей жизни генеральный директор новосибирской дирекции 'Мосбизнесбанка' А.Звягин - как луч света в тёмном царстве.
На следующий день я впервые предстал перед Анатолием Ивановичем - в 'свечке' на улице Ленина, наискосок от кинотеатра 'Победа'. Офис 'Мосбизнесбанка' удивил скромностью обстановки. Канцелярского вида мебель, голые казённые коридоры, простоватые и нерасторопные охранники и секретарши, словно в заштатном административном учреждении. Даже не верилось, что здесь находится рабочее место человека, который в новосибирских рейтингах влиятельности занимал вторую строку (после действующего губернатора). А если задаться вопросом, почему он её занимает, - ответа нельзя было получить ни в прессе, ни хотя бы из уст 'всезнающих' журналистов. Только слухи ходили и неясные версии. Почему Звягин ставился выше всех вице-губернаторов, выше мэра и гораздо выше любого другого представителя бизнес-элиты? Почему вообще было можно так ставить? Что же там было такого, и было ли вообще?
Анатолий Иванович встретил меня, как родного. Голос его зазвучал сразу ласково и благодушно. Невысокого роста, мягкотелый, округлый, с плавными несуетными движениями рук, с благородной возрастной лысиной, он выглядел как добрый дедушка, у которого всё хорошо, и лишь бы у детей и внуков его тоже всё хорошо было. Маленькие глазки из-под очков в дорогой оправе смотрели очень по-доброму. В его неспешной, убаюкивающей манере сквозила расслабленная рассеянность. Временами он словно бы забывал, что хотел сейчас сказать или сделать; он подмечал про себя это, и его смущённая улыбка как бы показывала собеседнику: ну да, возраст ведь, понимаешь, чего ж вы хотите от старика?.. Лет ему было близко к 60.
Прелюдия была самая, что ни есть, приятная. Я ведь пришёл в банк пешком по жаре, издалека, и теперь наслаждался исправной работой кондиционеров. Анатолий Иванович был удивительно мил и даже любезно подливал мне минеральную воду. Я благодарно улыбался в ответ.
Всё тем же ласковым голосом Звягин плавно перешёл к делу. Тут начало возникать понимание, что не всё настолько уж хорошо в окружающем нас мире, и не все люди, может быть, такие добрые и порядочные, такие любезные, как мы с Анатолием Ивановичем. Взять, например, прокурора города - хороший ли человек? Нет ли у нас каких-нибудь сомнений по его поводу? А у 'Мосбизнесбанка' вообще есть враги, нечистоплотные люди, присвоившие банковскую недвижимость. Ограбили, понимаешь, и даже могли нанести ущерб вкладчикам МББ, если бы только он не был самым надёжным банком в Москве и Новосибирске. А среди этих ворюг - вот он, список фамилий - есть родственники того самого прокурора. Так не стоит ли нам (ради общественной совести и гражданской позиции, ради поддержки вкладчиков) на того прокурора наехать? Да так технично и грамотно сделать, чтобы прокурора - прижать? Лучше бы всего так прижать, чтобы только пятки его засверкали. Подумаешь, городской прокурор, экая невидаль.
Рассказывая всё это, Анатолий Иванович рассеянно перебирал на столе бумаги, мельком показывал кредитные договора, депутатские запросы, исковые заявления, и словно бы сам же расстраивался, что приходится подробно говорить на эти неприятные темы, про этих нехороших людей. Лучше бы, например, про девочек или -?..
Я понимал, что работать по прокурору предлагается исключительно мне, и 'в случае чего' никакого Анатолия Ивановича поблизости не окажется. Его вообще как бы не будет. При этом чётко определялось, что прокурор для Звягина - кость в горле, ненавидит он его, и не только по тем причинам, о которых рассказывал. Значит, я должен быть особенно осторожен и не лезть на рожон. Мысленно я уже на всё согласился, однако сказал:
- Проблема имеется. Против меня одно уголовное дело возбуждено, серьёзное. Я знаю, пока что его придерживают, но: И там не один я, друзья мои тоже 'проходят'.
- Да знаю я про то 'дело', - благодушно разулыбался Анатолий Иванович. - Ты же за девушку заступался. Это тебя убить там хотели, а ты не виноват вовсе. Да ну их совсем! - Звягин расслаблено махнул рукой, словно на кого-то вдруг осердившись, кого-то неприятного (вроде городского прокурора и его родственников) вспомнив. - Знаешь, что надо? Пора уже закрыть это 'дело', в архив его сдать. Его ещё не сдали - по недосмотру, я забыл просто. Вот я себе запишу даже, для памяти. - Он действительно сделал пометку в ежедневнике. - Ты, главное, работай спокойно, советуйся чаще со мной. Я тебе потом расскажу - мно-о-ого:
Милейший он человек, Анатолий Иванович. Я бы всё равно согласился, не отпугнула бы даже перспектива 'присесть' по тому делу лет на пять-восемь: дыра в кармане выглядела гораздо реальнее. Да ещё Ельцина опять выбрали - старая жизнь, новый этап: Через день я получил в службе безопасности МББ пять миллионов рублей 'старыми' и копии документов. Надо было для начала организовать несколько публикаций в газетах и устроить бардак в помещении городской прокуратуры с применением вкладчиков. Повод нашёлся легко: городской прокурор размещался в здании на Красном проспекте, ранее входившем в уставной фонд Ипотечного банка, но мэрия в то время предпочитала, чтобы вкладчики об этом забыли. А вкладчиков умершего Ипотечного банка у меня было зарегистрировано несколько сотен. Состоялась нешумная акция с ангажированным телевидением. Городского прокурора, разумеется, не оказалось на месте: он оформил отпуск с этого дня. В газетах появились заказные статьи. Позже мы пикетировали областную прокуратуру. Я предлагал Звягину двигаться дальше, захватывать здания, отобранные 'ворюгами', но он не хотел этого, опасаясь за деловую репутацию 'Мосбизнесбанка' (разумеется, обоснованно). Временно я переключился на хождения в Арбитражный суд, где рассматривались иски МББ по этой недвижимости.
Остаток того лета мы с другом (Дмитрием Горбачёвым) провели в летних кафе за дешёвым коньяком в пластиковых стаканах. Планы, как обычно, были громадны, а деньги появлялись от случая к случаю. Внимание разделялось между 'Мосбизнесбанком' и Сибирским Торговым. Между тем, Анатолий Иванович, хотя и не ставил конкретных задач, держался всё так же любезно и выделил помещение для нашей организации вкладчиков - непосредственно в отделении банка. У нас появилась 'крыша' над головой. Таким образом, Звягин ничуть не боялся афишировать наше сотрудничество. Подобные 'страхи' (связался, мол, с Аристовым), которые иногда проскальзывали в словах его подчинённых, Звягин со скучающим видом отметал. Мне он улыбался при этом с таким выражением, словно выказывал сожаление о несовершенстве природы человеческой. Я был не шутя ему благодарен.
Однажды я рассказывал Звягину о своих встречах с В.Мухой. О том, что когда Муху низвергли из губернаторов после октября 1993, я навещал его в должности вице-президента банка 'Левобережный', и как мы с ним пили чай из кофейника на столе, и как он был беден - без секретарей, без охраны, рассказывал мне о революционной борьбе, - и как мы потом надеялись, что мы вместе, что он, как и мы, понимает 'политику', что мы в одной связке. Анатолий Иванович слушал, как обычно, добродушно располагаясь. Вдруг он сделал какой-то свой слабый жест (он был мягкотелый) и своим добрейшим голосом задал вопрос:
- И ты что, Мухе поверил?
Это вышло так неожиданно, что я сразу сказал правду:
- Да.
- Ты Мухе поверил, что он из кофейника пьёт?! - неожиданно захохотал Звягин. - Ты, Игорь, поверил? Ну, каков Виталий-то кадр, Виталий-то Петрович, ох, серьёзный мужчина. И Константинова ты к нему подтащил? Ну, Виталий, молодец он, ей-Богу!.. И ты, правда, поверил?
- Не только поверил. Он денег нам не копейки не дал, а в итоге так всё сошлось, что мы полностью по его программе отработали.
- И ты ему верил действительно, нет, ты скажи! - Звягин улыбался отчасти саркастически, но хотел всё же меня выслушать, столько было у него доброты. - Вот он сейчас губернатор, и ты до сих пор не понял, что он сделал вас, как слепых котят, сделал? А сам он ничем при этом не рисковал, нигде не подставился! Ты что, Игорь, правда, не понимаешь? Мальчик ты мой:
Я уже несколько раз замечал за ним это, но всё как-то пропускал мимо выводов и анализа, думал на что-то другое. Он брал меня за руку и гладил её. Но как-то раз я сам подал ему тему.
- Анатолий Иванович, вот у меня такая житейская ситуация. На днях надо съезжать с квартиры, которую я раньше снимал, а некуда. Нет ли у 'Мосбизнесбанка' временного жилья?
- Конечно же есть, Игорёк. Ты со мной работай, главное, есть на примете у меня семикомнатная квартира. Как раз для тебя. Ты будешь там жить, как захочешь, а я тебя навещать буду. Ты же любишь с девочками? Или как - ?.. Я знаю, мальчик мой, я всё знаю:
Это уже наводило на определённые мысли.
Примерно в середине августа, в конце какого-то дня, мне позвонили из службы безопасности МББ и попросили срочно подойти к Звягину. Время было вечернее. Я сразу пришёл к Анатолию Ивановичу в ту самую 'свечку'. Охраны на входе в помещение банка то ли совсем не было, то ли она была очень пьяна. Я прошёл мимо пустой вахты, и только со спины меня вяло окликнули. Я остановился, чтобы показать пропуск, но меня уже встречали на входе в приёмную. 'Вы, там, умрите, а вы проходите!' - распорядился суровый голос.
Анатолий Иванович находился в своём рабочем кабинете, и рабочий стол сплошь был заставлен фруктами, мясом и спиртными напитками. Никаких секретарш, никого случайного не было. Вокруг стола сидели несколько человек - доверенные люди из безопасности МББ, а также ближайшие заместители Звягина по работе.
- Игорёша пришёл! - воскликнул Анатолий Иванович. - Дайте стул, пусть сядет поближе. Игорёшенька мой пришёл:Вы надоели мне все, подонки, как вы мне надоели!..Ты знаешь, Игорёш, сегодня у меня день рождения.
- Здорово, поздравляю! - откликнулся я от всего сердца.
Звягин был пьян. Язык его то и дело начинал заплетаться, но временами он входил 'в тему', садился на своего 'конька' и заговаривал о наболевшем. Он снял очки и маленькие мутные глазки его сверкали иногда уже не по-доброму.
- Вот, уйду я из этого банка, и что останется? - горевал Звягин. - Вчера людям показывал, из Москвы, кто вместо меня будет - они даже не поняли. Не поняли! Я ему говорю: мальчик, покажи себя людям, как ты клиентов удержишь, как ты их сделаешь? Вот он сидит, толстая рожа, лопай виноградик, не подавись! Я ведь уйду скоро: С этими лентяями самолёты точно не удержать, самолёты не наши будут. А если мимо нас - самолёты?! Да конец банку.
- А вы другого назначьте, - шёпотом подсказывал я. - А может, зачем вам вообще уходить?
- Нет, я своё отыграл уже, точно. Ты, Игорёш, выпей со мной по-простому. - Анатолий Иванович подтянул меня к себе на расстояние близости. - Ты мне ясно скажи, ты мальчиков любишь? Или ты по девочкам только?.. Мальчик ты мой:
- Нет, - возразил я сразу, чуточку поперхнувшись. - Я только по девочкам. Но я ваши желания, Анатолий Иванович, не осуждаю.
- Ну-ну, все они так говорят, подхалимы. Не осужда-а-ю, - протянул он, передразнивая. - Верить нельзя никому. Ты вот тоже - дурак. Кому нужны эти девки? Вот мальчику засадить - это другое: Да не понимаешь ты ничего.
Наконец я увидел, что у Анатолия Ивановича большие толстые губы, красные от выпитого коньяка. Нашего разговора никто не слышал. Звягин был пьян.
- Анатолий Иванович, - заговорил я, сидя к нему очень близко. - Я действительно не понимаю, как это мужчине со своим полом. Мне кажется, эрекцию не обманешь. Девочкам ещё можно, а это - никак.
- Да что ты понимаешь! - вскричал Анатолий Иванович, обнимая меня за шею и прикладываясь мясистой щекой. - Эрекцию он не обманет! Да я тут, знаешь, перетрахал сколько? Ты что как ребёнок?.. Эх, мальчик ты мой:
- Не надо об этом, - возразил я отклоняясь от мясистой щеки. - Мы сейчас не поймём друг друга или совсем поругаемся.
- Нет, я же квартиру тебе хочу дать, тебе жить негде, - тихо настаивал Звягин. - Ты понимаешь же, мальчик, чего я хочу. Мой милый мальчик:Мы там будем, как захотим. Ты - девочек, я - мальчиков:
Тут зазвонили, наконец, телефоны - его звали на празднование дня рождения. Где-то были накрыты столы. Если бы я сел к нему в машину в тот день, то узнал бы ещё много нового. Сексуальные фантазии явно одолевали его, и он, как опытный ловелас, пытался меня заманивать. Но у меня не было на него обиды или злости, я даже смеялся в душе. А Звягин на меня обиделся - очень.
Квартиру он мне так и не дал. Общаться мы стали реже. Но в октябре месяце того же 1996 года возник ещё один эпизод. Меня неожиданно пригласили в одну серьёзную организацию. Я сидел там на стуле канцелярского вида, и они требовали, чтобы я рассказал им всё, что знаю про Звягина. Я им говорил, что ничего-то не знаю. Тогда они сами начали мне рассказывать, отслеживая реакцию. Затем они попросили, чтобы я подошёл к ним часа через два, и тогда мне засвидетельствуют документально, кто такой Звягин и как я постоянно рисковал жизнью, с ним только связавшись. Но они совершенно как бы забыли, что я не боюсь рисковать. В тот период, когда я пребывал в полнейшем ничтожестве, Звягин мне первый протянул руку. Я тогда восстал почти из небытия, когда он протянул мне руку.
- Готовится грязная провокация с вашим участием, - говорили мне. - Вы ничего не знаете, вас используют втёмную:
В ФСБ за меня очень переживали. Но я ни за что не предал бы Звягина. Даже если бы я в точности знал, что он хочет меня крупно 'подставить', я просто ушёл бы и только молчал: Почувствовав моё настроение, в ФСБ мне так и не выдали никаких следственных тайн или что там у них для меня было. Но я отчётливо видел, что милейший Анатолий Иванович попал под тяжёлый пресс. И масштаб событий настолько велик, что даже от меня этого не скрывают.
На следующий день с утра я поехал к Звягину и пересказал ему всё, что слышал на Коммунистической. Сначала он внимал в полном спокойствии, со своей обычной вялой рассеянностью, как бы давая понять, что ему давно всё известно про этих 'неприятных людей'. В самом-то деле, хорошие ли они там люди, на Коммунистической? Любезные ли они?.. Но когда я заговорил о конкретных вещах, о тех обвинениях в его адрес, которые прозвучали в моём присутствии, на лице Анатолия Ивановича постепенно отобразилось страдание, словно он мучился зубной болью. Под конец он в гневе сорвал очки, и на щеках его полыхали злые красные пятна.
- Ну-ну, спасибо тебе, Игорёк. Я их по стенке размажу! Клевету на меня? Заговор на меня? Они не знают ещё, с кем связались! - Он страстно схватил телефонную трубку.
- Анатолий Иванович, на меня-то уж не ссылайтесь, - ещё раз попросил я. - Помните, вы обещали конфиденциальность.
- Да-да, конечно, Игорёк, я тебя не подставлю, конечно: - Звягин лихорадочно набирал номер.
Он 'сдал' меня ровно через минуту.
- Вы что там, совсем охренели? - говорил он в трубку на повышенных тонах. Глаза его мутно блестели. - Вы же государственная служба, а чем занимаетесь? С моими врагами спелись, в бизнес лезете, заговоры против меня? Против 'Мосбизнесбанка' идёте! Да вот он сидит, Аристов - я вплоть до мелочей знаю. Уходите из этого дела по-доброму, пока я:
Он говорил с кем-то из руководства новосибирского ФСБ. Демонстративно закатывая глаза, я покачивался на стуле. Я 'вложил' Звягину ФСБ, а он тотчас 'вложил' им меня. Всё это было противно.
Разрядив свой гнев в телефонном разговоре, Анатолий Иванович проворно вылез из-за стола и достал из шкафчика початую бутылку 'Метаксы'. Стоя он налил себе и быстро выпил. Потирая руки, он вернулся назад и вдруг словно бы запнулся об меня взглядом. Казалось, он только в этот момент осознал моё присутствие и то, что я слышал, как он меня 'вложил'.
- Надо было их шугануть, - сказал Звягин, не то что бы оправдываясь, а как бы мне в пояснение. - В этих делах только ФСБ ещё не хватало. Не их ума дело. Надо нам в наступление переходить. - Он нажал кнопку селектора. - Машину мне, срочно!.. Переходим в наступление, Игорёк. Завтра звони мне с утра, я тебе всё расскажу, что делать: Надо мне Упору ещё позвонить, пусть работают 'первомайцы', - пробормотал он в такт каким-то своим мыслям. - Ещё надо этому: ещё этому: в землю зароем:
Таким мне и запомнился Анатолий Иванович Звягин. В эту последнюю встречу его мягкий облик рассеянного дедушки был нарушен смятением чувств. Вдруг оказалось, что он, 'кормящий' депутатов и журналистов, 'закрывающий' уголовные дела, доходящий в своём расслабленном сексуальном воображении до бредовой идеи, что можно, вообще говоря, трахнуть лидера обманутых вкладчиков, - он был, в сущности, вполне беззащитен. Развалились какие-то декорации, возведённые в российской провинции на недолгое время. Суетливый и лихорадочный, это был совсем другой человек - на закате карьеры.
На следующий день он отменил встречу, мы разговаривали впоследствии только по телефону. Через недолгое время он вышел в отставку, на пенсию. Мне было искренне жаль. Остался у меня от Звягина на недолгое время только Эдик, его бывший телохранитель. 'Мосбизнесбанк' просуществовал после этого два года.
Мой хороший приятель, гражданин Новой Зеландии Алексей Дорофеев, недавно вернувшийся в Новосибирск, рассказал, что Анатолий Иванович живёт теперь в городе Окленде. Дом Звягина стоит на берегу океана. В русской эмиграции его знают. По меркам Новой Зеландии, его дом не из разряда роскошных, в таких живут не самые богатые люди. Но всё-таки уровень этого дома считается там значительно выше среднего.