Previous   Home   Contents   Next
 
Игорь Аристов
БАНКИРЫ, БАНКИ И ВОКРУГ
часть 2
 
Народное счастье

В юности я мыслил себя будущим великим писателем, и судьба, казалось, идёт мне навстречу: раннее признание московской богемы, Литературный институт, в который мне дали возможность поступить на первом году службы в Советской Армии (редкостный случай, всего третий в её истории). Затем меня подхватила волна слома советской системы, и я сделался редактором, идеологом, политическим публицистом. После октября 1993 я видел себя рядовым участником борьбы против ельцинского режима, свержение которого составляло единственную достойную жизненную задачу, - так я чувствовал, так понимал. И вот, летом 1995 года я на деле возглавил уже не кучку единомышленников, а самую настоящую народную массу, и начал ей управлять.
В середине августа состоялась первая серьёзная акция: сожжение на ступенях областной администрации чучела 'продажного журналиста'. К тому времени каждую среду мы проводили митинги вкладчиков у входа в здание на Красном проспекте, 18.. С каждым разом народу собиралось всё больше. Мы выдвигали требования, скандировали: 'Индинок, вы-хо-ди!', раздавали листовки. Нужно было сотворить нечто такое, что не смогли бы проигнорировать новосибирские телеканалы, о чём заговорил бы весь город. Поводом послужила статья журналиста Алексея Сальникова в 'Новой Сибири', в которой вкладчики изображались идиотиками-буратино, закопавшими денежки на поле в стране дураков. Я решил принародно сжечь Сальникова и сказал ему об этом. Алексей был в восторге. Для изготовления чучела он предоставил свой старый костюм. Редактор 'Новой Сибири' тоже решил, что для газеты всё это выгодно, и профинансировал акцию (денег у нас тогда не было совершенно). Чучело вышло на славу: действительно, продажный журналист и никто больше. На деревянный каркас было насажено тулово, состоящее из тряпок и всяческой дряни, одетое в пиждак, брюки, жилетку, чем-то неуловимо напоминающее элегантно-запойный оригинал. Кажется, на голове было что-то вроде цилиндра.
В очередную среду ('день вкладчика') у входа в областную администрацию собралось человек триста. Силы милиции были представлены слабо - не больше пяти. Так уже повелось и сложилось, что в наши митинги они не вмешивались, убрать меня с крыльца не пытались. Да и мы, кроме скандирований через мегафон, порядка не нарушали, и народу собиралось пока ещё такое количество, что в здание администрации посетителям можно было пройти. Дождавшись максимального числа телекамер, я дал команду вынести чучело на ступени и начал зачитывать самые обидные отрывки из статьи Сальникова. Милиция попыталась отобрать чучело, но пенсионеры дружно её оттеснили. Это был первый момент силового контакта - самый важный момент. Если бы в эту минуту вкладчики дрогнули, а милиция стала бы всерьёз драться и добилась бы своего, то, может быть, в следующие четыре года Иван Иванович Индинок оставался бы губернатором. (Я думаю, многое в тех будущих выборах предопределил вкладчик 'Русского дома селенга' Якимов, высокий тощий старик, который приезжал на митинги с дачи и в тот раз активнее других защищал чучело.) Но тогда муниципальная милиция ещё не имела навыка драться с пенсионерами, на стороне которых была заведомая социальная правда, а вкладчики уже были достаточно мною сплочены. С этой минуты я смотрел на них уже другими глазами, а они - на меня. Менты орали угрозы, но вкладчики орали громче, и я орал в мегафон громче всех. Словно какая-то искра проскользнула от человека к человеку, мигом наэлектризовав всю толпу. Под одобрительный рёв народа чучело запылало. Телекамеры весело снимали небывалые кадры: костёр на крыльце органа власти. Неподалёку стоял и наблюдал за всем этим 'информационный повод' - собственно Сальников. Он уже выпил и выглядел как-то растерянно. Кажется, он был обескуражен неподдельным народным энтузиазмом, с которым вершилась расправа над его чучелом, и бездействием при этом властей. Неожиданно к Сальникову подскочила одна из активнейших вкладчиц - Лия Ивановна Бех, которая, как выяснилось, была его школьной учительницей и теперь узнала. Наступая на Алексея всей плотной энергичной фигурой, она стыдила его за статью. Бедный Сальников, поначалу считавший происходящее чем-то вроде первоапрельской шутки, всерьёз побледнел и принуждён был ретироваться.
Старые тряпки внутри чучела зачадили, дым пошёл чёрный, распространилась вонь. Только тут началось настоящее шоу. К крыльцу подлетели, одна за другой, завывая сиренами, три пожарных машины. Трудно сказать, но, кажется, кто-то решил, что горит уже само здание администрации. Не видя перед собой другого врага, разгорячённые вкладчики набросились теперь на пожарных. 'Убирайтесь отсюда! - кричали они. - Вон отсюда, индинковские прихвостни!' Недоумевающие пожарные разбежались по машинам. Какая-то бабка замахивалась костылём и ударила-таки одну из машин, когда она уже отъезжала. Ударила - и заковыляла в толпу с видом не только победным, но даже вполне героическим. Пожарников разогнали. Чучело прогорело дотла. 'В следующий раз Красный проспект перекроем, - кричали в толпе. - Прокуратуру сожжём!' Ветеран финской войны, бывший разведчик Ягелло, нацепивший самые крупные свои ордена, исключительно боевые, рассказывал, хищно поглядывая по сторонам, что в следующий раз он будет палить по врагу из наградного пистолета. (Он был вкладчиком около десятка лопнувших компаний и банков одновременно.)
Подробно показанная по телевидению и широко обсуждённая (благодаря 'пострадавшему' Сальникову) в журналистских кругах, акция имела те замечательные последствия, что в следующие среды количество вкладчиков у крыльца областной администрации превысило тысячу человек. Один раз, в сентябре, мы с Ильёй Константиновым насчитали почти три тысячи. Люди густой толпой стояли вдоль всего фасада здания. Парадный вход был загорожен народом, двери заперты изнутри. Часть людей я повёл к служебному входу, и его тоже заперли. Здание было блокировано полностью: не войти, не выйти. Находящаяся внутри власть могла только ждать, когда мы снимем осаду. Около взвода милиции стояло беззащитной цепочкой по всему периметру здания, опасаясь, что вкладчики начнут бить стёкла. Моего мегафона уже не хватало, чтобы покрыть всё человеческое пространство, но толпа и без меня гудела, угрожала, требовала - сама по себе. Кто-то собирал какие-то подписи, кто-то выступал перед ближайшими соседями по толпе, кто-то орал, чтобы ему дали оружие. Константинов меня сдерживал, требовал дисциплины, опасаясь, что вкладчики пойдут сейчас на прорыв, ломанутся искать Индинка по всем этажам и кабинетам. В толпе замечалось как никогда много, опасно много мужчин среднего возраста. Иные пенсионеры действительно рвались костылями бить оконные стёкла. Неожиданно из здания вынесли и стали бросать в толпу какие-то листовки. Народ их жадно расхватывал. Мне передали одну, я быстро оценил её содержание. Неуклюже, канцелярским топорным слогом там было написано, что губернатор ни в чём не виноват, а виноват Аристов, который толкает народ на противоправные действия. Разумеется, на толпу это подействовало прямо противоположным образом. Кто-то начал первый, и сразу подхватили десятки людей: листовки комкали в кулаках и швыряли в лица ни в чём не повинных милиционеров. С минуту шла эта сплошная бомбардировка: я бегал вдоль шеренги милиции и орал на вкладчиков, чтобы они перестали. Толпа подчинялась с большой неохотой. Хорошо, что камней нигде поблизости не было.
В тот день я впервые по-настоящему оценил, как страстно любит народ ощущение безнаказанности. Затюканный всевозможным начальством, начиная от ЖЭУ, живя десятилетиями со втянутой между плеч головой, в обстановке лжи и бессмыслицы (особенно обострившейся в последние годы), народ накопил достаточно ярости. Но проявить её, дать ей волю народ боялся. Очень боялся. Личного, собственного достоинства почти не было у этих людей. Но тем сильней и безудержней они были в толпе, когда можно было выразить свою ненависть ко всему и вся, не будучи при этом пойманным за руку. Особенно этот придавленный народный гнев искал людей в милицейской форме, направлялся на них остриём. Возникало вдруг ощущение, что чуть ли не каждый старик, каждая бабка в своей жизни лично от милиции пострадали, перенесли какие-то страшные унижения, которые никогда не смогут простить. И теперь эти пожилые люди сладострастно изыскивали отомстить - из толпы, неразборчиво, не отдельно. Безобразничая тысячами в центре родного города, вокруг главного административного здания, возле которого раньше и плюнуть боялись, выкрикивая оскорбления в адрес сильных мира сего, они становились восторженны, словно дети. Мне запомнилась семейная пара с Первомайки, он и она, оба лет тридцати пяти, несомненные алкоголики с бледными испитыми лицами. Они приезжали каждую среду и, в отличие от большинства, совсем, кажется, не рассчитывали вернуть свои вклады. Но их возбуждало участие в этой оголтелой толпе, они громко и дико скандировали, а под конец всегда подходили ко мне и горячо жали руки. 'Сегодня наша власть, сегодня всё можно', - читалось на лицах. В эти часы безвластия на Красном проспекте, 18 толпа особенно любила меня, потому что это я дарил ей ощущение безнаказанности, восхитительный праздник, единственную общедоступную форму свободы. Для многих первый и последний раз в жизни.
В те месяцы был ещё Съезд вкладчиков Сибири с делегатами из пяти областных городов, сожжение чучела Чубайса на митинге у колонн Театра оперы и балета, бесконечные совещания и собрания в разных районах города.
:В хмурое дождливое утро 18 сентября мы с Ильёй Константиновым стояли у здания областного Совета на Кирова, 3. Народу пришло неожиданно мало, около 100 человек. Моросил мелкий дождь. Илья меня отговаривал, советовал перенести на другой день. Внутри у меня всё дрожало от напряжения. Впрочем, я чувствовал, что если сейчас дам слабину, то следующего раза просто не будет. Обнявшись с Ильёй, словно бы напоследок, я повёл людей на Каменскую,19. Это был четырёхэтажный особняк, принадлежавший финансовой компании 'Русская недвижимость'. Ещё в мае месяце руководство новосибирского филиала компании вывезло имущество и сбежало, а здание было арестовано и опечатано судом Центрального района. Теперь его пытался высудить в Арбитражном суде 'Запсибтрансбанк'. Я вёл вкладчиков, чтобы взять здание 'под охрану' - за этой формулировкой могло скрываться всё, что угодно, например, проведение очередного митинга с заявлениями в том роде, что мы 'охраняем', 'следим', 'не допустим' и прочее. На самом же деле это был захват полутора тысяч квадратных метров недвижимости со взломом.
Совсем рядом, в радиусе ста пятидесяти метров находились областное УВД и областная прокуратура. Что же, теперь мы будем соседями, подбадривал я себя. Вдвоём с Сергеем С. мы навалились на дверь с фомкой и ломом. Но мощный замок на массивной двери не поддавался. Минута шла за минутой. Лишь несколько вкладчиков сгрудились у нас за спиной, большинство стояло в безопасном отдалении, некоторые вообще разбежались. 'Изнутри надо, через окно надо', - пробормотал Сергей, кряхтя от натуги. Окна на первом этаже были забраны арматурой. Я побежал вокруг здания к пристроенному сзади сараю, залез на него. Но чтобы добраться до окон третьего этажа, нужна была лестница. Не успел я об этом подумать, как сразу увидел: от соседнего деревянного дома ко мне бежит пожилой вкладчик с лестницей в руках. Я вытянул её наверх, приставил к стене и, разбивая стекло голыми руками, кубарем полетел внутрь. 'Милиция едет!' - закричали снаружи сразу несколько вкладчиков. Мужик, который подал мне лестницу, хотел было влезть в окно следом за мной, но при этих криках спрыгнул с сарая и метнул по двору. Вместо него в здание юрко нырнул Ростислав А., совсем юный парнишка. (Здание захватывали члены ФНС, вкладчики служили необходимым фоном.) Вдвоём мы кое-как раскурочили замок изнутри и открыли дверь на минуту раньше, чем милиция начала бы задержание. 'Ну, суки, если вы сейчас внутрь не пойдёте:', - успел подумать я о народе, но вкладчики сразу хлынули в здание всей толпой, и я орал в мегафон, отстраняя окровавленными руками милицейского подполковника Кириллова, что здание 'Русской недвижимости' взято под охрану его хозяевами-вкладчиками и я приступаю к обязанностям общественного коменданта, избранного народом. Снаружи доносились отрывистые команды - это опоздавший ОМОН грузился обратно в автобус.
В следующие 9 месяцев у меня был собственный Дом, равного которому никогда уж больше не будет. Мы подключили свет, воду, поставили телефон. В здании круглосуточно дежурил сменный наряд из вкладчиков 'Русской недвижимости'. Особняк на Каменской имел огромное стратегическое значение. Отсюда было рукой подать до областной администрации, мэрии, Центрального банка и прочих интересных учреждений. То и дело очередной отряд вкладчиков, сформированный на Каменской, выдвигался куда-нибудь и 'качал права'. Мои отношения с народом достигли своего апогея. Люди со всего города ехали в это здание, и тот факт, что оно именно захвачено вопреки властям, судам и милиции, порождал душевное волнение и питал самые необоснованные, фантастические надежды: Сам же я с того дня захвата окончательно 'отвязался' и потом годами не боялся уже совсем ничего.
Постепенно, месяц за месяцем, на Каменской, 19 сформировался постоянный актив численностью около 70 человек. Эти люди, следом за мной, чувствовали себя полными хозяевами здания и считали возможным на равных разговаривать с любыми властями. Они не пускали внутрь милицию, материли судебных исполнителей, задерживали на входе всякого, кто казался им подозрительным, и доставляли для проверки в мой кабинет. Без преувеличения, это была одна большая семья. Они в этом здании жили, спали, готовили пищу, сходились друг с другом, отмечали всяческие праздники. Это был их Дом. Внутри его ельцинская Конституция не действовала - в полном объёме. Иногда мне казалось, что этот дух независимости может быть преумножен, что он распространится среди тысяч людей.
Вкладчик Леонов, директор школы для умственно отсталых, приходил охранять эту самопровозглашённую 'республику' по воскресеньям. Грузный мужчина лет 55-ти, он переодевался на Каменской в армейский камуфляж, выглядел воинственно, молодцевато, и с удовольствием командовал пенсионерками. Он был патриот. Леонов просвещал вкладчиков политически, вёл воспитательную работу и едва не дошёл до того, чтобы они сдавали ему какие-то зачёты и нормативы. С Леоновым мы пили разбавленный спирт - из армейской же фляжки. Это был человек, который не думал про свои вклады, ему был важен процесс. После угара начала 90-х годов, когда с Россией уже почти было кончено (он понимал это), пожилой человек Леонов словно ловил в особняке на Каменской глоток свежего воздуха. Иногда к нам присоединялся разведчик Ягелло, профессиональный герой-ветеран с ястребиным профилем и злыми глазами. Это был человек непрозрачный (скорее уж 'СМЕРШевец', а не разведчик), но он понимал, что есть родина. Были и другие вкладчики, с которыми можно было говорить не о деньгах, о России.
Но тот же Леонов несколько раз повторял мне: 'Это тёмный народ, Игорь Юрьевич. Исковерканные люди. У меня в школе есть просто отстающие в развитии, есть и полные олигофрены. Но они всё-таки дети, у них души чище и головы яснее, чем у этого народа. А здесь, на Каменской, ещё лучшие собрались. Больно мне за тебя, Игорь Юрьевич. Они ведь даже сейчас не понимают, в какую силу ты их превратил и какое они, если взять каждого по отдельности, ничтожество. Они губернатора поменяли и даже сами этого не заметили, не оценили. Мысль у них коротенькая, корыстная: дайте мне деньги, и я уйду. И ведь уйдут - обратно в ничтожество! Они только хотят своё нынешнее положение продать подороже: Нищий духом народ.'
Я видел действительно, что опираюсь в массе вкладчиков не на сознательные элементы, а только на их несчастье и злобу. Сделаться политической силой вкладчики не хотели и не могли. Это особенно стало заметно с началом кампании по выборам депутатов Государственной Думы. Уже сам факт выдвижения Ильи Константинова в Думу по одномандатному округу вызвал неприятие вкладчиков. (Хотя чего бы они могли ждать от известного политического деятеля, чьё имя громыхало по городу?) При наличии в организации тысяч людей даже подписи за выдвижение Константинова собирались с трудом. 'Пусть он нам вклады вернёт, тогда за него проголосуем', - это я неоднократно от вкладчиков слышал, таково было самое распространённое 'мнение'. Они ещё пальцем не шевельнули, сами не сделали ничего, но начинали с порога торговаться. Как будто Илья что-то занял у них, был чем-то обязан, а не содержал, напротив, штаб-квартиру на Маркса и здание на Каменской. Вкладчики отлично работали против, растаскивая по всему городу и области любые негативные материалы и просто слухи (на И.Индинка, например, народ 'навесил' такое, чего мы не только не говорили, а даже выдумать бы не смогли - особенно насчёт его личной жизни). А вот занять солидарную положительную позицию народ не мог совершенно. Покуражиться, даже подраться в составе толпы, лично не выделяясь, - это был потолок социальной активности. Иметь фракцию в Думе, стойкую дисциплинированную организацию, способную надавить, напугать, устроить передел собственности, - такую возможность их сознание не вмещало. 'Если изберём Константинова, он в Москве заседать будет. Правильно мы понимаем, Игорь Юрьевич? Не надо за него голосовать, пусть он лучше здесь вкладами занимается', - так 'логически' они рассуждали. Руки опускались, и уже не было сил злиться на них. Они никому не верили, даже сами себе. 'А что мы? Да мы ничего. Нам бы только вклады отдали.'
Каждый день мой кабинет заполняли бесчисленные просители, умолявшие за себя лично, и не было никого, кто предлагал бы собственную посильную помощь. Я мог быть хоть трижды вождём и десять раз командиром, но вкладчики ждали от меня денег. Им было плевать, откуда возьмутся деньги. Им уже в голову как-то не приходило, что сам я, в сущности, человек 'с улицы', и вся моя сила состоит в них. В январе-феврале, когда прекратилось 'политическое' финансирование, мы были вынуждены собирать вступительные взносы - иначе пришлось бы 'сворачивать' организацию, уходить с Каменской. Это породило всеобщее раздражение. Вкладчики удивительным образом были убеждены, что это мы, после семи месяцев нашего бесплатного энтузиазма, крупно им задолжали. Они по-прежнему вспыхивали целенаправленной злобой, когда мы перекрывали Красный проспект, захватывали здание 'Русского дома селенга' в Октябрьском районе, пикетировали ЦБ, суды или прокуратуру, но в целом они никогда не могли понять общей задачи и придерживаться её. Даже в делегациях вкладчиков, специально отобранных для разговора с чиновниками высокого ранга (которых удавалось заставить пойти на такой разговор), всегда обнаруживались тупицы, уходившие от конкретных солидарных требований и наивно искавшие выгоду для себя лично. В тот момент, когда тысяча человек ожидала 'парламентёров' под окнами, когда три часа в центре города стоял весь пассажирский транспорт, какой-нибудь пожилой урод в драном пальтишке мог сказать и.о. мэра И.Животреву за столом переговоров: 'Да нам Аристов что, он нам не указ: Нам бы только вклады отдали!' - 'Отдадут, мэрия возьмёт на особый контроль. Всё отдадут, что положено по закону', - солидно отвечал Животрев под телекамеры. 'О, спасибо, спасибо! - радовался урод. - Вы мою фамилию запишите.' Животрев солидно записывал. Вкладчик жал руку Животреву и был без ума от счастья.
Народной злости хватало, чтобы в голос материть президента, губернатора, мэра, отбивать на Каменской ночную атаку службы безопасности Центрального банка (тогда против вкладчиков применили слезоточивый газ), но сознательно противостоять государственному аппарату, при всей его тогдашней рыхлости, народ не мог совершенно. И когда меня в апреле 1996 стали сажать, вкладчики быстро поняли, на чьей стороне сила:
Говоря сейчас о народе, я совсем не хочу рисовать среди 'портретов' банкиров один большой многоголовый портрет коллективного идиота. В этой ограбленной человеческой массе было много настоящего горя, подлинного страдания, и уже хотя бы поэтому совесть не может быть спокойна. А главное: когда я увидел, лично удостоверился, что они такое, каковы их способности, то куда и зачем я их вёл дальше? Неужели продолжал наивно надеяться на какое-то их 'просветление'?..
В июне 1996 красавец-особняк на Каменской, 19 и меня лично 'сдал' тот самый актив вкладчиков 'Русской недвижимости', та самая 'большая семья', договорившись за моей спиной с государством. Свои деньги они получили. Вот только такого Дома у них не будет уже никогда.

Юрий Иванович Фёдоров

Валентин Астахов сидел у меня в кабинете на Каменской. Это был бывший офицер Западно-Сибириского РУБОПа, старший оперуполномоченный, перешедший на сторону своих 'поднадзорных' и сразу занявший в криминальной среде заметное место. Впоследствии, пять лет спустя, его застрелили в городе Калуге - очевидно, за деньги.
- Это здание ты всё равно потеряешь, - говорил Астахов. - Лажей ты занимаешься, возишься с этими пенсионерами. Ты лучше на выборах мэра против Толоконского нас поддержи. Что ты умеешь? Народу зубы заговаривать. Вот и работай. Люди к тебе присматриваются, хотят в будущем тебя депутатом сделать. Вот я, например, не могу быть депутатом, дикция не та. - Он действительно здорово шепелявил. - А ты лажу брось и работай против Толоконского. А по вкладчикам - займись лучше Сибирским Торговым Банком, только будь осторожен: там Фёдоров свою 'крышу' поставил: Ты что, совсем тёмный? В Новосибирске живёшь и Фёдорова не знаешь?
Втянувшись в феврале 1996 в кампанию против В.Толоконского (меня заверил Астахов, что её поддержит и губернатор Муха, и КПРФ, и часть телевидения, и его группировка), я вскоре с изумлением обнаружил, что веду её совершенно один. Даже КПРФ куда-то трусливо спряталась, а на виду оставались Люлько да Колодизенко - нечего сказать, мощные очень союзники. Я хотел было 'затормозить', но было поздно. На Каменскую,19 пришли сразу пять 'проверяющих' организаций, под дулами автоматов изъяли документацию и деньги из кассы. Это было начало конца.
Отступая с боями, вырываясь из окружения, я из последних сил ударил по Сибирскому Торговому Банку. К тому времени самый значительный из всех новосибирских коммерческих банков 90-х годов, имевший до 100 тысяч вкладчиков по России, уже полгода не выполнял своих обязательств. Собрав договора какого-то количества вкладчиков, я обратился в СТБ с коллективной претензией на сравнительно небольшую сумму. Получив отказ непосредственно от президента Е.Колуги (по телефону), я передал в прессу результаты проверки СТБ Центральным банком. Это был несомненный скандал. Материалы ЦБ, которые отдал мне Валентин Астахов, содержали компромат личного характера, раскрывали банковские активы, информация о которых составляла строгую тайну. Из разряда жуликов и проходимцев, пытавшихся поиметь свой гешефт на трагедии СТБ (их накопилось вокруг банка уже немалое количество), я перешёл в разряд откровенных врагов, наносящих удары в самое незащищённое место. Общеизвестная истина, что 'деньги любят тишину', была мною нарушена в издевательской форме. Информацию о банковских тайнах жадно ухватили не только привилегированные клиенты, но и самая низовая масса рядовых вкладчиков.
В мае 1996, после очередного административного ареста, мы с Сергеем С. целую неделю тихо просидели на лавочке около главного офиса СТБ за кинотеатром Маяковского. Спокойно, негромко мы проводили разъяснительную работу с малыми группами вкладчиков. Явочным порядком мы создавали самозванный 'комитет кредиторов' и навербовали человек 30 актива. В один ясный солнечный день на крыльце банка состоялся митинг с требованием установить контроль вкладчиков над имуществом СТБ (требование по существу оскорбительное и невозможное). Как обычно, я орал в мегафон и настаивал, чтобы президент Колуга 'вышел к народу'. Мероприятие тщательно снимали 'Новости' НТН-4. Служба безопасности банка, наблюдая за мной, тихо зверела, но пока не вмешивалась. Вместо Колуги на крыльцо вышел вице-президент Маркин, вышел и заявил, что СТБ скоро рассчитается со всеми вкладчиками, кроме тех, кто поддерживает действия Аристова. Собравшийся возле меня народ понял его слишком буквально, таким образом, что это именно каждого из них хотят лишить денег (поскольку в банк было передано Обращение с подписями), и зарычал. В ответ Маркину я заявил, что сейчас вкладчики возьмут его в заложники и не выпустят до тех пор, пока не получат все деньги. Поняв, что наболтал глупостей, Маркин быстро юркнул за дверь, а следом за ним в фойе банка гурьбой поволоклись вкладчики - не то что бы преследуя незадачливого вице-президента, но всё же вплотную придвигаясь к турникету. В фойе густо скопилось человек пятьдесят, почти все пенсионного возраста. Оператор 4-го канала продолжал съёмку. Вкладчики, если бы их не трогали, немного поволновались бы, успокоились и разошлись, но служба охраны во главе с Николаем Филипповичем Морозовым совсем не имела подобного опыта. Напротив, при сохранявшемся внешнем величии СТБ, охрана привыкла к строгому порядку, блестящей стерильности, к той 'тишине', которую 'любят деньги'. Крикливая толпа в помещении банка была воспринята, как катастрофа. Морозов дал команду вытеснять вкладчиков на улицу и сам принялся за дело. Тут и началась суматоха. В ответ на толчки охранников вкладчики-пенсионеры, как по команде, начали драться - сумками, сетками, кулаками. Морозов оказался в самой гуще событий и вдруг упал на пол в крови: кто-то ударил его по голове бутылкой из-под лимонада. Зазвенели стеклянные брызги. На помощь охране выскочили человек пять здоровенных мужиков из службы безопасности, началась настоящая свалка. 'Телекамеру гаси!' - закричал кто-то. Несчастного телеоператора выдернули из толпы и, разбивая камеру, поволокли через турникет вверх тормашками. 'Журналиста спасайте', - закричал я, но было поздно, он уже исчез в банковских недрах. Удалось отбить только Сергея С., которого тоже куда-то тащили. С большим трудом я вывел народ на улицу.
Вот на следующий день после драки и состоялось моё знакомство с Юрием Ивановичем Фёдоровым - человеком и тогда малоизвестным, а сейчас совершенно забытым, но неподражаемым и по-своему великим. Это был бывший заместитель начальника УВД Новосибирской области, подполковник милиции, вышедший в отставку с началом эпохи приватизации. Кажется, он и подал в отставку специально (никто его из органов не выгонял), чтобы заняться, как следует, экономикой. Вполне вероятно, что это была своего рода 'командировка', в которую его отправили товарищи, остававшиеся на государственной службе. (Лично я даже как-то уверен, что было именно так.) 'Игорь, нет, ты послушай, - рассказывал он впоследствии. - Вчера Муха на совещании среди своих говорит: Фёдоров это криминал, Фёдоров - мафия. Это он мне-то клеймо навесил? Ладно, пусть буду я мафия. Но если я мафия, сам-то он тогда кто?..' В Сибирском Торговом Фёдоров появился с того времени, когда началось падение банка и пришла пора 'позаботиться' о судьбе его многочисленных активов. До этого он успешно разруливал ликвидацию 'Сибинвестбанка', где нормальным образом, совершенно бесшумно удалось 'кинуть' десятки юридических и сотни физических лиц. Для Новосибирска Фёдоров был неизбежным человеком повсюду, где делили большие деньги.
В тот день я вошёл в СТБ и вслед за вежливым провожатым поднялся на четвёртый этаж. В приёмной вице-президента Скрынника обращение со мной сразу переменилось. Я был бесцеремонно обыскан на предмет наличия диктофона. В ответ на моё недовольство личный телохранитель Скрынника сказал просто: 'Будь моя воля, я бы тебя сразу убил. Надеюсь, ещё убью, если поручат.' В просторном кабинете, куда меня завели, сидели за столом Скрынник и тогда ещё неизвестный мне Юрий Иванович Фёдоров. Я сел напротив и сразу же получил от Скрынника удар по лицу наотмашь прозрачной папкой с бумагами. Я вскочил было, но сзади меня крепко прижали к стулу.
- Ну и о чём вы собираетесь говорить после такого начала? - сказал я с досадой. Я испытывал злость, а страха как бы и не было.
- Ты думаешь, с тобой тут говорить собираются? - прорычал Скрынник. Его худощавое лицо отставного гэбэшника (так я сразу определил для себя) нервически перекосилось. - Ты надеешься, что выйдешь отсюда?
- Не получится, - сказал я. - Слишком много народу знает, что я сюда вошёл.
Фёдоров всё это наблюдал как-то сбоку и покачивал головой с печальным каким-то неодобрением. В роли 'доброго следователя' Юрий Иванович сожалел, что мы ссоримся, он выглядел гуманистом.
- Ну, Валерий, не надо на парня так нападать, - заговорил он. - У кого в жизни ошибок-то не бывает? И у нас бывали ошибки. Вот ты, Аристов, чего хочешь от банка?.. Мы вот денег хотим. А тебе чего надо?..
- Денег для вкладчиков.
- А на хрена они тебе сдались, вкладчики? - вкрадчиво поинтересовался Юрий Иванович.
Минут через десять мы остались в кабинете вдвоём. Вице-президент Скрынник ушёл со своим убийцей и больше я его никогда не видел. (Он уехал в Москву заниматься тамошним филиалом СТБ. Вскоре в помещении московского филиала случился пожар, в котором погибла важнейшая финансовая документация.)
Лет Фёдорову было около 50. Фигура средней упитанности, лицо овальное, с мягкими линиями щёк, подбородка, на губах почти постоянно держалась сахарная улыбка, глаза голубые, но как бы выцветшие от времени. У него были какие-то особенные уши - по-детски розовые, чуточку оттопыренные, и эти уши играли у него важную роль, как бы живя отчасти самостоятельной жизнью. Порой в разговоре они словно бы напрягались, становясь похожими на локаторы, а по его лицу тем временем невозможно было ничего угадать: глаза смотрели наивно, на устах застыла сладенькая улыбка.
- Если ты ни на кого не работаешь, можешь с нами работать. Интересы банка это и есть интересы вкладчиков. Я наших дураков смогу насчёт тебя убедить. Ишь ты, они принципиальные! В попе они уже со своей принципиальностью: Нет, ты нам понадобишься, я сразу почувствовал. Только не в роли народного благодетеля - это ты брось. На тебя денег хватит, а вкладчикам потом дадим что-нибудь. Они и этого не заслуживают.
Тогда мы расстались, договорившись взять паузу. Фёдоров обещал согласовать мою личность с Колугой и другими руководителями банка, а я должен был прекратить враждебную деятельность. Разумеется, я не сказал ему правды и думал о своём. Вскоре меня снова арестовали, я держал сухую голодовку семь дней, бежал через больничку, затем снова был арестован - похищен на улице. Устранив меня и договорившись с активом 'Русской недвижимости', власти тем временем захватили особняк на Каменской, 19. Досиживая в камере на Коммунистической, я думал о Сибирском Торговом Банке и уже там принял решение. Да, я буду работать с банкирами, а не с народом. Я не могу больше опираться на одних вкладчиков - это тупик. Необходимо занять какое-то среднее положение, и в этом положении я должен действовать не в пользу народа и не в пользу банка, а в пользу себя и своих близких людей: А главное (утешал я себя) - террор против ельцинского режима, после тщательной подготовки, индивидуальный террор, как оправдание и смысл жизни. Надо сойтись ближе с бандитами. Сначала выбрать более лёгкие цели. Если Ельцин выиграет выборы, первым делом надо разрушить карманную оппозицию: убить Жирика и Зюганова, смешать им все карты. Выйду на свободу, сразу пойду присягать Фёдорову с Колугой: Такие в точности мысли у меня были тогда.
В течение всего лета я ходил к Фёдорову в фирму 'Лига' и ждал. Один раз, впрочем, мне дали денег, чтобы 'не дёргался'. У Фёдорова было много свободного времени, и он часто со мной разговаривал на отвлечённые темы - впрочем, как и во все последующие годы, пока он был жив. Несомненно, он видел во мне своего брата-жулика, популиста и шарлатана, каким меня щедро подавала новосибирская пресса со времён борьбы против Индинка. Он в этот образ поверил и искренне полюбил. Он совершенно меня не стеснялся.
- Приходится этими банками заниматься, - рассказывал Юрий Иванович. - Деньги, конечно, хорошие, но хлопот не оберёшься. Суды всякие, губернатор лезет не в своё дело, взятки всем надо давать, вкладчики: То ли дело с Михасем по водке работать. 'Солнцевские' наладили производство шведского 'Абсолюта', в Польше его разливали и гнали сюда. О, Михась - гений! Всех купил. Он недавно одно маленькое государство купил, островок в океане. Там президент, губернатор, начальник полиции - все у него на зарплате. Вот это размах, ты понимаешь? - Далее шёл увлечённый рассказ про Михайлова, лидера 'солнцевской' группировки, несомненно лично Юрию Ивановичу известного.
Знающие люди рассказывали, что в 80-е годы подполковник Фёдоров работал по экономическим преступлениям, 'теневикам', 'цеховикам', хищениям в особо крупных размерах. Якобы, он даже лично курировал одно секретное направление этой работы от Урала до Дальнего Востока (тут рассказывали о нём уже довольно страшные, хотя и правдоподобные вещи). С началом перестройки, когда его бывшие подопечные стремительно пошли 'в гору', Юрий Иванович двинулся вслед за ними всей мощью своих связей и опыта. Он ничего не боялся и как бы ничего от меня не скрывал (хотя, конечно, умалчивал о 'деликатных' моментах), выражая всем своим видом уверенность, что по линии уголовного преследования ему никогда ничего не может грозить. О своих противниках и конкурентах он отзывался крайне пренебрежительно, путал всегда их фамилии, говорил: 'да мы его посадим' или 'да он в стену уйдёт'. Часто для краткости употреблял лишь одно слово: 'За...дим'. Вообще он считал себя человеком культурным и матерился редко. В Фёдорове было совершенно искреннее, природное какое-то убеждение, что все люди на свете мошенники и корыстолюбцы, только одни из них удачливые, а другие нет, но при этом любого человека можно купить за определённую цену. Бывший старший офицер милиции, он был начисто лишён всякого правосознания. Фёдоров не знал современных законов (например, прямо касающегося его деятельности 'Закона о банкротстве'), не понимал практики арбитражного суда и был убеждён, что любые законы в послесоветское время - фикция для идиотов, а на деле всё решают договорённости между заинтересованными людьми. Эти договорённости могли быть в форме доли или взятки, угрозы или пули. Иногда он говорил мне: 'Вот до чего страну довели, а, Игорь?' - и смотрел на меня широко распахнутыми голубыми глазами, со своей странной полувопросительной засахаренной улыбкой.
Формально Фёдоров в СТБ являлся заместителем председателя Наблюдательного совета. Но он сам часто не помнил, как называется его должность. Главное было, что он с людьми договорился. В банке он считался с одним только Колугой. Но уже осенью 1996, когда я вклинился в СТБ и развил бурную деятельность, Фёдоров составил со мной доверительный разговор и потребовал, чтобы я ничего не делал по поручению Колуги без совета с ним. Юрий Иванович дня не мог прожить без интриги. Он постоянно что-то 'мутил', плёл заговоры во всех направлениях, зачастую совершенно бесцельно, на всякий случай.
- Меня сейчас не будет неделю, - сказал он однажды. - В Москву полечу, там взятку надо давать. Сто тысяч долларов взятка, еле-еле собрали. Нет, ты подумай, за что этим чиновникам из ЦБ такие бабки? Их люди своим трудом зарабатывали! Нет, совсем страну довели: Так вот, я уеду, а ты не делай тут ничего без меня. Будут предлагать, ты соглашайся для виду, а сам ничего не делай.
Я и не хотел ничего делать. Вообще ничего. Окопавшись в Сибирском Торговом после быстротечной войны за банковскую недвижимость, я ощущал себя мелкой деталью, винтиком огромного подлого механизма. Винтик не мог победить механизм. Он мог только выпасть из него по своей воле, но 'выпадать' мне было некуда - лишь в нищету и забвение. А это мы уже проходили. Но, встав на сторону банка в его борьбе против внешнего мира, я всё дальше расходился с вкладчиками. Вокруг меня оставался лишь небольшой актив, уцелевший со времён 'Русской недвижимости' и получивший работу при СТБ, да маленькая группа Фронта национального спасения, разбавленная талантливыми авантюристами, - настоящая шайка с целями скорее криминальными, чем какими-либо ещё. Вкладчики СТБ уже видели во мне как бы работника банка (наша организация располагалась в операционном зале головного офиса и в помещениях филиалов по городу), ненавидели и боялись. Разумеется, им важны были только их деньги, а меня они почему-то считали препятствием, барьером на пути к деньгам. В народе даже шли разговоры (и очень серьёзно), что я каким-то образом вообще забрал все деньги вкладчиков СТБ. Поначалу я злился на них, поражаясь непроходимой их глупости, но в основном испытывал тоску и душевную опустошённость. Ежедневно общаясь с банковским руководством и коммерческими партнёрами СТБ, я обнаружил себя 'на острове' лжи и коварства 'в океане' корыстолюбия. До народа, до рядовых вкладчиков здесь не было никому никакого дела. О них вообще бы не вспоминали, если бы в своё время я не научил их бунтовать и не доказал бы на практике эффективность массовых акций. Забравшись в дела СТБ, я сразу увидел главное: здесь делят деньги. 'По закону' эти деньги надо было бы отдавать вкладчикам и другим кредиторам, но внешнее управление и процедура банкротства в России существовали совсем не для этого. (Сам я занимался тем, что отдавал вкладчикам ту малую часть, которую для этого выделяли, товарами 'народного потребления', - чтобы никто не орал под окнами и можно было бы в тишине распоряжаться ликвидными активами.) И о том, чем занимаются в СТБ, хорошо знали в Центральном банке, во всех органах власти - дело-то, в общем, житейское. Люди договорились. Юрий Иванович Фёдоров был кругом прав.
Фёдоров строил дом. Он мог подолгу рассказывать, каким именно образом он обустроит бассейн и бильярдную. Я вежливо слушал.
- А ты где живёшь? - спросил он как-то.
- Квартиру снимаю.
- А твоя-то квартира где?
- Когда разошёлся с женой, бывшей семье оставил.
- Как так оставил? - неожиданно бурно среагировал Юрий Иванович. - Ты что, сумасшедший, квартирами разбрасываться? Э-э, да ты что! Квартиру отобрать надо или хотя бы делить. - Он так вдруг разволновался, что даже голубые глаза несколько выехали из орбит, а уши-локаторы порозовели. - Немедленно делить надо квартиру!
- Не надо, - возразил я. - У меня сын там растёт.
Юрий Иванович смотрел на меня с неподдельным недоумением. Мои слова были совершенно немыслимы, они не укладывались у него в голове. Казалось, он был на мой счёт крайне разочарован, больше того - возмущён. Даже лоб у него вспотел. Нагнувшись ко мне ближе (мы сидели напротив), Фёдоров с каким-то особенным выражением лица проговорил негромко, почти шёпотом:
- А нас кто пожалеет?.. А-а? Нас - кто пожалеет?! - закричал он внезапно с несомненной злобой, и лицо его выражало глухую враждебность.
Таким он мне и запомнился ярче всего.
Ещё запомнился он мне в мае 1997, после отзыва банковской лицензии у СТБ, в парадной милицейской форме на первом собрании кредиторов. Грозно сидели в ряд за столом президиума три отставные 'фуражки' - подполковник Ю.Фёдоров, полковник В.Зубов и генерал А.Кашутин, претендуя взять в ликвидации банка полную власть. В милицейском обличии Фёдоров выглядел неожиданно импозантно.
Но в дальнейшем Фёдорова оттеснили от СТБ. Его недавние сторонники, оставшиеся в ликвидационной комиссии, поговаривали, что Юрий Иванович слишком 'зарвался' и потерял 'чувство реальности'. Напоследок он забрал большую партию китайских велосипедов, которые предназначались для расчётов с вкладчиками. Мы с Аркадием Ш. приехали на завод Кузьмина за этими велосипедами, и вдруг оказалось, что их вывез Фёдоров. 'Господи, велосипеды-то ему зачем? - изумлялся Аркадий. - Эти банкиры даже велосипеды дерьмовые своровали!'
Я виделся с Фёдоровым всё реже. Последняя встреча состоялась в 'Лиге' в мае 1999 года. Юрий Иванович строил планы по ликвидации Сибирского банка, надеялся оказаться на Державина, 18 в той же роли, какую он играл в СТБ. Он просил организовать вкладчиков и произвести шум в городе, но я не видел своего интереса. Ещё он рассказывал, что 'работает' с каким-то газовым месторождением, ему мешают, но он обязательно 'зап:ит' там всех.
В августе того же года Юрий Иванович вышел рано утром из своей новой квартиры на Вокзальной магистрали. У него был билет на рейс до Москвы. На крыльце подъезда в него стали стрелять из двух пистолетов и буквально нашпиговали пулями - он получил их, кажется, восемь. И умер.
Узнав об этом, я едва не плакал о нём. Зачем же он жил? Ответа, наверно, никто не знает. Я вспоминал его ожесточённый, идущий от сердца вопрос: 'кто пожалеет?..' За годы общения я очень к нему привязался.


Евгений Викторович Колуга

В то время, когда я входил в дела Сибирского Торгового Банка, это был ещё полноценный финансовый монстр российского масштаба, блестящее создание талантливых новосибирских менеджеров и гениального президента. Эту характеристику Е.Колуги, как 'гения', я неоднократно слышал впоследствии от разных людей. Окончательно в её искренности я убедился, когда то же самое произнёс в моём присутствии С.Егоров, президент Ассоциации российских банков, в офисе АРБ в Москве (Колуга сидел тогда в новосибирском СИЗО-1 под следствием). Не моё дело судить, был ли Евгений Викторович действительно финансовым гением, но хочу беспристрастно отметить, что говорили так о нём не из лести.
Летом 1996 г. головной офис Сибирского Торгового всё ещё блистал чистотой и порядком. Строгий и будто бы скромный стиль многочисленных кабинетов, залов и галерей стоил огромных денег. Банковское оборудование было, конечно, самое современное. Служба безопасности 'Соболь' была обеспечена по последнему слову техники. Сразу бросалось в глаза, что люди здесь привыкли оперировать очень крупными суммами и просто не могут поверить, что всему этому приходит конец.
Одним из фантомных образов этого 'конца' и явилась для работников банка моя персона. Многие из них так никогда и не смогли мне простить, что я в СТБ вообще появился. Большинство из них, конечно, не знали, что в действительности происходит на уровне банковского руководства (этот уровень был для них священно-недосягаем), но воспринимали меня как одного из 'всадников апокалипсиса'. Хронологически моё появление действительно можно было увязать с тем, что им перестали платить зарплату.
Первая личная встреча с Колугой произошла так. Я ожидал его в просторной приёмной, сидя на диване. Когда появился Евгений Викторович, в приёмной все встали и замерли по стойке 'смирно' на тех местах, где застигло их появление президента, обратившись к нему подчинёнными лицами, - две секретарши и два амбала-охранника. Стоя приветствовал Колугу и вице-президент Маркин. Только я один в приёмной остался сидеть, привалившись к спинке дивана и разглядывая искоса маленького человека в очёчках, по возрасту года на три меня постарше. (И впоследствии я никогда не вставал, за что секретарши Колуги до самого конца меня ненавидели. Между прочим, в приёмной всем полагалось вставать ещё и при появлении жены Колуги с малютками-дочерями - такую сцену я наблюдал один раз с изумлением, - а больше они ни для кого не вставали.) Смерив меня взглядом и не говоря ни слова, президент Сибирского Торгового Банка жестом указал мне войти в кабинет.
Евгений Викторович чрезвычайно ценил своё время. Трудно было представить его, занятого какой-то необязательной болтовнёй или пустыми любезностями даже с кем-то таким, кого он считал себе равным. За его креслом, в углу кабинета, помещалась чёрная большая доска, и он сразу подступил к ней с каким-то особенным грифелем, ничем, впрочем, не напоминая при этом школьного учителя. Скорее передо мною был полководец, прирождённый стратег.
- Вот здесь - банк. Вот здесь СТБ-1 и СТБ-2, фирмы Семченко Олега Ивановича. Они оформлены на других людей, но сейчас это не важно. - Рука его покрывала доску кружками и стрелами. - Вот здесь возникли отношения по кредитным договорам. Вот здесь: ну, тебе это знать необязательно: вот здесь имеет место недвижимость. Теперь внимание, формулируется задача: необходимо:
Я им невольно залюбовался, хотя никакого доверия не испытывал. Дело, разумеется, предлагалось вполне уголовное. От меня требовалось согласие, ясный убедительный план и его успешная реализация. От него - деньги. В отличие от Фёдорова, Колугу всегда интересовали технические детали, он хотел знать подробности готовящегося захвата недвижимости и лично видеть людей, которые вместе со мной этим займутся. Его 'опыт финансиста' в условиях современной России предполагал более широкий кругозор, чем знание одного только банковского дела.
Ему было 35 лет. Совсем невысокого роста, некрепкого телосложения, Евгений Викторович походил на мальчишку, который невероятным образом миновал период юности, зрелости, а сразу состарился. Когда он снимал очки и потирал переносицу, его детское маленькое лицо выглядело страшно усталым, у глаз и на лбу под густой чёрной шевелюрой резко обозначались морщины. Это было лицо много пережившего человека. Вообще без очков в его глазах читалась тоска и какое-то безразличие, тогда как из-под очков, то есть в обычное время, взгляд был жёстким, проницательным, ироничным. Разговаривал Колуга всегда резко, чётко, доходчиво. Слушал собеседников в той же манере. Если ему начинали что-то 'разжёвывать', просто повторяли два раза, он нетерпеливо перебивал, даже вскакивал с места от возмущения. В этой его нетерпеливости тоже проскальзывало что-то детское. Иногда же, напротив, он в присутствии людей в его кабинете наглухо замолкал, замыкался в себе, словно вдруг переставал воспринимать всё окружающее, не отвечал на вопросы, и постепенно его собеседники тоже сходили на нет, выдыхались и замолкали, и гробовая тишина воцарялась. Вряд ли это был просто 'приём', используемый Колугой в общении. Кажется, он действительно порой выпадал 'в аут' и пребывал где-то в ином мире, что-то там созерцая. После минутной тишины он возвращался в точности к тому месту в разговоре, с которого 'ушёл'.
Через несколько дней мы ввалились в кабинет Колуги целой компанией. Внешний вид у всех нас был самый непрезентабельный: потёртые джинсы, заношенные свитера. От некоторых из нас, может быть, пахло. Очевидно, этот кабинет не видел ещё таких визитёров. Кроме Колуги, присутствовали несколько человек из банка, и все они, похоже, содрогнулись в душе, переживая всю степень падения великого и могучего Сибирского Торгового. Евгений Викторович старался не показать виду и повёл деловой разговор. В общем-то всё было уже согласовано, в заседании не было необходимости, но Колуга был слишком дотошен. Он выспрашивал о деталях и всё хотел знать.
- Евгений Викторович, а у вас есть фомка? - спросил вдруг Аркадий Ш. (от него, возможно, и припахивало алкоголем). Колуга вздрогнул и непонимающе уставился на него. - В банке у вас есть фомка?.. Ну, фомка. - Аркадий показал жестом, как пользуются фомкой.
- Найдём, - пришёл на помощь Колуге начальник 'Соболя' Мельников. - Фонарики найду тоже.
Но Евгений Викторович, казалось, был поражён. Неожиданный вопрос, поставивший его в интеллектуальный тупик (он ведь, кажется, хотел переспросить: 'Кто такой Фомка?'), явно выбил его из равновесия. Он встретился со словами, от которых давно отвык, забыл, что они значат. Он и людей, подобных нам, давно уж не видел. Все последние годы он жил, передвигался, работал в окружении свиты, оберегавшей его молодой гений от любых житейских пустяков, ловившей малейшее шевеление его пальца. Возможно, в эту минуту Колугу вдруг посетило предчувствие, что ему, первому до недавнего времени банкиру Сибири, финансисту-стратегу, удостоенному личной деловой встречи с Ельциным, доведётся, быть может, узнать и многие другие слова: 'шконка', 'решки', 'параша'. Он пожелал нам удачи и быстро закрыл 'совещание'.
В ночь на 29 августа мы заняли неотделанные офисные помещения на Депутатской и Троллейной. Утром у банка собрались тысячи две вкладчиков. Сказав им с крыльца суровую речь о необходимости борьбы против О.Семченко (бывшего председателя Наблюдательного совета СТБ, крупного предпринимателя), я повёл толпу сначала на Депутатскую, потом увёз на банковском автобусе часть людей на Троллейную. Милиция, как всегда, опоздала. В занятых помещениях орудовал вновь созданный актив вкладчиков. А в головном офисе СТБ угнездилась отныне 'банда Аристова', как называли нас рядовые работники банка в разговорах между собой. Сидел там за компьютером Александр Юрьевич Матерук, придумывая хитрые документы банкирам на зависть, бродил угрюмо по коридорам Дмитрий Горбачёв, прицениваясь к банковскому имуществу (как бы его изъять и 'отдать вкладчикам'), заигрывал с женщинами-операторами и привычно сплетал интриги артистичный красавец Аркадий Ш. с неизменными баночками джина-тоника. Вскоре мы совершенно обжились в Сибирском Торговом, проникли своими людьми во все сферы его повседневной, бытовой жизни - автобаза, охрана, операционный зал, офисы филиалов. Разумеется, те банковские высоты, где делились активы, где люди, в понимании Фёдорова, договаривались, были закрыты от нас. Так и 'война' против Семченко за спорную недвижимость, продлившаяся два месяца, была тихо завершена. Люди 'договорились', и однажды меня попросили забыть эту фамилию.
Я часто общался с Колугой по всяким организационным вопросам. Он по-прежнему хотел в банке контролировать всё, любая мелочь доводилась до его сведения, никто без него ничего не решал. Но были и перемены. Зимой он стал приезжать на работу только с одним охранником (а Фёдоров по-прежнему всюду ездил с двумя) - это вызвало немалый переполох в СТБ. Все обсуждали, что времена наступают совсем плохие. И вот, однажды Евгений Викторович появился в банке не в элегантном костюме с иголочки, а в тёплом вязаном свитере. То был скандал и сенсация. Об этом шептались уже на каждом углу. Работники СТБ стали терять надежду.
В последний раз былое величие Сибирского Торгового Банка проявились в праздновании Нового 1997 года. Весь коллектив собрался за накрытыми столами в операционном зале, изукрашенном ёлочными ветками. Когда всё было готово, перед собравшимися торжественно появился Колуга, встреченный бурными аплодисментами. Он сказал им речь. Он напомнил славные дела прошлого, те недавние времена, когда СТБ на равных соперничал на финансовом рынке с банками Москвы и Санкт-Петербурга, открывал свои представительства в Германии и США. Он сказал им, что люди, которые работали в этих масштабах, всегда будут востребованы. И теперь бояться не надо. Будущее наступит, оно получится трудным, не похожим на прекрасное прошлое. Но всё будет преодолено. По сути дела, это была прощальная речь Колуги. В самом пафосе, в преувеличенной суровой торжественности мероприятия все ощутили окончание 'эпохи Сибирского Торгового'. Прямо об этом не говорилось, но все поняли всё. Обращая свою речь к работникам банка, Евгений Викторович демонстративно ни разу не посмотрел в сторону нашей 'банды' и потом с нами не чокался. Это был не наш праздник. Начался банкет, в итоге превратившийся в большую попойку, с буйными танцами, любовями и почти мордобоем. Рядовые сотрудники словно разом воскликнули: 'Гори всё огнём!' Охрана пила на рабочем месте. Колуга всего этого не стал дожидаться, уехал домой. Мне показалось, что ему больно почти физически.
21 апреля мы узнали об отзыве банковской лицензии у СТБ. На следующий день Колуга меня принял. Вид у него был подавленный. Впервые он спросил у меня, что, по-моему мнению, теперь надо делать. Он хотел оставаться в банке в процессе его ликвидации и искал ходы. Решили, что после 9 мая проведём собрание вкладчиков во дворце спорта 'Сибирь', заполнив его до отказа, он там выступит с откровенной речью и возьмёт на себя прямые обязательства перед народом. Тысяч десять доверенностей вкладчиков мы могли бы в этом случае собрать 'под Колугу'. Но ему пришлось бы публично открывать тайны некоторых активов банка, до которых без него никому не добраться. Даже вообразить всё это было ему тяжело. Но я настаивал, что во всех других вариантах ему придётся уйти из СТБ. Он мучительно согласился. Мы начали подготовку к собранию.
Кажется, 4 мая я в последний раз видел Колугу в его кабинете. Это было уже немыслимое, сюрреалистическое какое-то зрелище: Евгений Викторович сидел в нательной майке и заштопывал дырку на рубахе защитного покроя, которую хотел, очевидно, надеть. 'В новый образ вживается', - подумалось мне. Я рассказал о подготовке к собранию и затребовал деньги по смете.
- Ты штопать умеешь? - неожиданно спросил он. - Вот и я не умею, а приходится. Уезжаю я сейчас: на пару дней.
- А как же собрание?
- Готовьте.
Он достал портмоне и отсчитал миллион 'старыми'. Потом на секунду задумался, посмотрел на меня и половину суммы спрятал назад.
- Самому мало, - сказал Колуга, словно бы извиняясь. Он надел рубаху и показал заштопанный локоть: - Ну как?..
В следующие дни стало известно, что против него возбуждено уголовное дело - по факту незаконной банковской деятельности после отзыва лицензии. Он своевременно об этом узнал. Говорили, что вице-президент Маркин дал на него какие-то показания. Несомненно, в заштопанной рубахе он уезжал навсегда, в скрытом от всех направлении.
Впоследствии его арестовали в Москве и этапировали на Коммунистическую, держали там два месяца в жутких условиях, потом перевели в СИЗО-1. Ходили слухи, что его 'взяли' с поддельными документами, в том числе за попытку незаконного перехода границы, говорили ещё какую-то ерунду. Мне было, в общем, понятно, что Колугу держат в тюрьме совсем по другим причинам, вернее сказать, настоящие причины - другие. Он или мог помешать кому-то, находясь на свободе, или от него пытались получить информацию. Однажды на заседании комитета конкурсных кредиторов СТБ, в котором я членствовал, обсуждался вопрос о непризнании договора вклада Колуги (он оставался самым крупным вкладчиком банка, на его лицевом счету было больше миллиарда рублей). Я выступил и сказал, что Колуга имел возможность снять эти деньги много раз, вплоть до отзыва лицензии, но в отличие от остальных руководителей банка этого не сделал. Он знал, сколько при этом теряет, но предпочёл оставаться вкладчиком - и здесь вопрос если не совести (слово в СТБ вполне неуместное), то по крайней мере позиции. В итоге дело замяли, подследственного Колугу оставили вкладчиком.
В июле следующего, 1998 года, меня разыскала Лена, жена Колуги. Его по-прежнему держали в СИЗО, она пыталась организовать ему хоть какую-то помощь. Несколько раз я побывал у них дома, в пентхаусе на углу Красного проспекта и Достоевского (на всё их имущество, впрочем, был наложен арест). Ей было трудно с двумя маленькими детьми. Оказалось, после ареста Евгения Викторовича никто не пришёл на помощь ни ей, ни ему. Отвернулись почти все, даже просто в гости не заходили. Лена рассказывала, что столкнулась не только с деланным сочувствием или холодностью, но зачастую с откровенным злорадством. Многие в городском бомонде были довольны и этого не скрывали. 'Мы для них своими и не были. Когда СТБ начинался, я была простым оператором. Женя тоже из простой семьи, он ведь сначала был рядовым сотрудником на бирже. Не та у нас родословная. Теперь они радуются: не залетайте, птички, слишком уж высоко.' Оставалось только дивиться этому городу, всем этим людям, которые ещё недавно считали знакомство с Колугой и даже с его женой за счастье. Теперь она сама всюду ходила и просила о помощи. Кажется, отозвались лишь Индинок и Семченко, как ни странно. Впрочем, возможно, ничего странного в этом нет.
С небольшой группой вкладчиков мы провели пикет в защиту Колуги возле здания суда (адвокат ходатайствовал, чтобы его выпустили под подписку о невыезде), в прессе появилось несколько доброжелательных публикаций. Ассоциация российских банков слала из Москвы письма в областную прокуратуру. Но, скорее всего, это не имело значения. Колугу должны были выпустить, когда подойдёт известный кому-то срок.
В конце сентября я вернулся из 'дефолтной' Москвы. В тот же день мне позвонила Лена: 'Евгения Викторовича выпускают! Приходи завтра к нам.' Вечером мы с Аркадием Ш. заливали водкой горькую неудачу моей столичной командировки, поэтому в гости к Колуге я пришёл с большого похмелья. А он, наоборот, был свеж, худощав, выглядел по-настоящему молодо, ничем больше не напоминая того стареющего ребёнка, с которым я познакомился два года назад. Возможно, таким его делала короткая стрижка и то счастливое ощущение свободы, которое дай Бог каждому пережить.
-Сидел я как все, никаких привилегий. Но я там нормально, быстро освоился, - рассказывал он. - Нет, к делам СТБ я теперь никак не вернусь. Да и нечего там уже делать. Сейчас назначили нового конкурсного управляющего - думаешь, для чего? Он будет культурно завершать ликвидацию банка. До него всё украли, а он придаст цивилизованный вид, наведёт в бумагах порядок.
- Сам-то что делать думаешь? - спрашивал я. (Евгений Викторович предложил общаться на 'ты'.)
- Отдыхать буду. А потом, наверно, в Москву. Здесь мне теперь ни жить нельзя, ни работать.
Мы говорили недолго. Я не пытался выспрашивать о прошлых или позапрошлых событиях. О многом, что происходило вокруг СТБ при Колуге и после него, я догадывался, и этих сведений как раз хватало мне для того, чтобы я не стремился узнать полную правду. Да и Колуга меньше всего хотел говорить о своём бывшем банке: теперь существовала версия следствия, которая и была для него официальной. Люди 'договорились', и на этот раз уже ему самому посоветовали забыть все фамилии.
- Спасибо тебе за поддержку, - сказал Евгений Викторович напоследок. - И Аркадию передай.
Он действительно вскоре уехал в Москву. Мне казалось, что больше его не увижу. Однако зимой 2000 года произошла ещё одна встреча. Я стоял в коридоре ликвидационной комиссии СТБ, у кабинета конкурсного управляющего С.Молокина. Рядом галдели вкладчики. Вдруг я увидел, что мимо них тихо пробирается маленький человек. Это было так неожиданно, что я глазам своим не поверил. Евгений Викторович был в поношенном полушубке, на голове простоватая шапка с ушами. Щёки красные от мороза.
- Боже мой, Евгений Вик:- воскликнул я, на ходу осекаясь, чтобы вкладчики не услышали и не прицепились к нему.
- Привет.
Улыбаясь, он пожал мне руку и одновременно кивнул куда-то за спину мне. Я обернулся. Там действительно было на что посмотреть. Бывшая секретарша Колуги красивая чёрненькая Наташа, остававшаяся в той же должности при всех конкурсных управляющих, смотрела на нас через приоткрытую дверь приёмной. То есть смотрела она, естественно, на Колугу (меня она всегда ненавидела). Глаза её широко распахнулись, она неестественно побледнела. Казалось, ещё немного, и она в обморок упадёт. Тут я вспомнил, что Наташа была и при первой моей встрече с Колугой.
- В Москве работаю, в одной фирме. Наёмный работник. Металлом торгуем. С женой развёлся.
-Да, я один раз её видел. А ты сюда, наверно, как вкладчик? - догадался я.
-Ага, - он засмеялся. - Вот, договорился о встрече с Молокиным.
-Отдаст? - засмеялся я тоже.
-Пока не знаю. Будем сейчас разговаривать.
-Тогда желаю удачи, - сказал я. - Если будут проблемы, ты сразу же обращайся.