Previous   Home   Contents
 
Игорь Аристов
БАНКИРЫ, БАНКИ И ВОКРУГ
часть 3
 
Танцы с народом

Что же я делаю и для чего жить?.. Мне всегда было нужно иметь ясную цель в жизни, без этого мне было плохо. А после эпопеи с Сибирским Торговым Банком я почувствовал себя совсем плохо.
Началось это ещё в 1995 году, со знакомства с С.Кибиревым, из общения с которым я так много для себя почерпнул. Потом был провал всероссийского движения вкладчиков. Илья Константинов пытался создать его силами ФНС, блокируясь с любыми другими организациями, но оппозиция в целом этих попыток не поддержала. Администрация Ельцина грамотно 'зачищала' политические хвосты. Албанская 'революция вкладчиков', случившаяся тогда же, предполагала иные географические масштабы, иной уровень организационных усилий. Финансирование Союза вкладчиков России, готовое было начаться с Урала, нашла и обрезала всё та же ельцинская Администрация. В нескольких городах страны остались разрозненные организации вкладчиков, так и не получившие политического значения.
Потом последовал провал личных выборов Константинова в Думу. Сорвались другие планы, которые были у Фронта в Новосибирске. Наша организация вкладчиков утратила первоначальный смысл. Дело было не только в том, что народ 'не способен', а в том, что перед ним и нельзя было поставить больших общероссийских задач. Основная же масса новосибирских вкладчиков зависела от решений, принимаемых в Волгограде и, конечно, в Москве. Нужно было либо распускать эту организацию, либо срочно найти для неё новое применение.
В душе я предпочёл бы расстаться с народными массами. К тому времени я так с ними близко сошёлся, что страшно устал. С народом я был тогда откровенен, в этом смысле мне не в чем было себя упрекнуть, но мне приходилось допускать такие чудовищные упрощения смысла, чтобы быть народу понятным и побуждать его к действию, что это было в своём роде тяжелее вранья. (Константинов провёл как-то такое сравнение. Если на митинге тебя слушают хотя бы сто человек, то к ним уже нельзя обращаться, как к взрослым самостоятельным людям. Чтобы вступить с ними в эмоциональный контакт, необходимо вообразить, будто общаешься со школьниками средних классов. Если же тебе внимает толпа численностью более тысячи, надо иметь в виду, что это уже первоклашки. И чем больше толпа, тем сильнее снижается её интеллектуальный уровень, падает сопротивляемость оратору. Но и требования к нему - соответствующие. По своему личному опыту я полностью с Ильёй согласился. Кажется, этот практический вывод подтверждается и научными данными.) Словом, я устал к народу подстраиваться, всё время оглядываться на него.
Но как я мог бросить особняк на Каменской, куда 'распустить' тысячи вкладчиков? Только отправить их всех в суды и другие государственные органы, против которых я сам их всё время настраивал. И сразу потерять силу, накопленную с огромным трудом. Уйти с занятых рубежей в чистое поле - волчьим стаям на радость.
И куда я мог бы уйти? Назад в журналистику?.. В Новосибирске не было уже ни одной газеты, ни одного телеканала, где я не был бы распубликован как жулик и проходимец, в лучшем случае - политический авантюрист, по которому 'тюрьма плачет'. Доказательств не было предъявлено никаких, моих возражений никто не печатал, а вскоре это сделалось общим местом. Сначала я ужасно злился на прессу, но со временем на меня были вылиты такие объёмы помоев, что оставалось только махнуть рукой. 'Не горюй, они тебе отличную репутацию создали, - дружески утешал Дмитрий Горбачёв. - Вот увидишь, скоро люди потянутся к тебе:' Он отказался в точности прав. Начиная с Астахова, Фёдорова и так далее мне не требовались никакие дополнительные рекомендации. Люди ждали меня повсюду, где хотели хапнуть какой-то спорный кусок, о котором не получалось пока что договориться, - на выборах, в банках, на крупных промышленных предприятиях. Разумеется, когда они всё-таки 'договаривались', выигрывали или проигрывали, я становился не нужен. Но следом находились другие, которым был опять нужен именно я со своей 'бандой'. Всюду, где требовалось публично работать против и рисковать. А я с удовольствием, искренне и с душой, работал именно 'против'. Чувство опасности стало действовать на меня, как наркотик.
Но всё же - народ: Совсем тоскливо мне стало, когда в январе-феврале 1996 г. пришлось собирать вступительные взносы в Движении вкладчиков. Взносы были, разумеется, добровольными, без них было не удержаться на Каменской. Но 'добровольность' была почти что советская: можешь, конечно, не вступать в 'Красный крест', но ты хорошенько подумай: С тех пор я зарёкся что-нибудь материальное брать у вкладчиков. Едва начались взносы, народ окончательно перешёл на коммерческие позиции. Теперь уже всякий считал, что я именно ему должен (даже если он лично ничего не вносил), а народу остаётся только придти за деньгами, которые я для него вытряхну из карманов новосибирских олигархов. Звучит фантастически, но они считали именно так. Объяснять этой массе реальное положение дел было уже бесполезно. Грозная многотысячная организация превращалась в скопище озлобленных потребителей. Уже не имея за собой силы и продолжая с ними возиться, я отчаянно блефовал.
После всех арестов и сдачи особняка на Каменской я уже не считал вкладчиков 'своими', в полной мере избавился от ощущения, что чем-нибудь им обязан. Но 'танцы' с народом я продолжал. В период кризиса и ликвидации Сибирского Торгового Банка орущие буйные толпы были очень востребованы. И всё тоскливее, всё хуже становилось у меня на душе.
Приведу здесь два эпизода.
В мае-июне 1998 г. происходило смещение Арбитражным судом конкурсного управляющего СТБ В.Ковязина. А он уходить не хотел. До этого времени я с Ковязиным враждовал, меня практически отстранили от всех ликвидационных процессов. Но тут мне сразу пообещали, что много куда допустят, если получится отстоять старые кадры. Я получил письменные заверения, деньги, и больше не сомневался. Вкладчики 'завелись' с пол оборота. Достаточно было сообщить им о планах начать выплаты с 1 сентября - в случае сохранения В.Ковязина. К тому времени народ ждал денег почти три года. В образе врага народа выступил судья Арбитражного суда Л.Чалых. (Это был заведомо слабый ход - наносить удары по исполнителю, а не по тем людям, кто 'заказал' Ковязина. Но, судя по всему, мои собственные 'заказчики' опасались слишком масштабных разоблачений, так как реакция могла быть ещё более жёсткой.) В офисе ликвидационной комиссии вновь угнездилась 'банда Аристова'. В дело пошли листовки, пресс-конференции, подготовительные собрания вкладчиков. Требовалась крупная акция, городской скандал.
Солнечным летним утром на площадке перед кинотеатром Маяковского начала собираться толпа. Одновременно стягивались крупные силы милиции. Я смотрел на них из окна квартиры напротив. Было предположение, что меня арестуют сразу, как только я появлюсь. В душе я хотел, чтобы так и случилось. Едва ли не в первый раз за всё время мне показалось, что сейчас безопаснее и вообще лучше было бы находиться в тюрьме. Денис К. вернулся от кинотеатра (он ходил на разведку). 'Как там у вкладчиков настроение? Что говорят?' - 'Злые. Тебя все ругают. И Ковязина тоже. Говорят, вас обоих посадить надо', - Денис, как всегда, был исчерпывающе точен в оценках. 'А менты будут сажать?' - 'Ещё не понятно. Сначала предупреждать будут'. Я надел поверх рубашки бронежилет, привычно закинул на плечо мегафон и поплёлся на улицу. Совсем не хотелось туда идти.
Вкладчики встретили меня неприязненным гулом, вокруг сразу загустела толпа. Ко мне тотчас полезли с вопросами, кто-то ругался, кто-то норовил схватить за руку. Толкаясь, я пробивался к ступеням кинотеатра, и, наконец, оказался на возвышении, перед глазами основной массы. Это сразу подействовало успокоительно, враждебный гул начал стихать - просто по той причине, что я стоял выше, а они в основном были внизу. И когда я заговорил в мегафон, все они стали слушать - просто потому, что другие вокруг них тоже слушали. Я мог проиграть только в том случае, если бы они окружили меня наверху, не давая оказаться отдельно от массы, и при первых словах заглушили бы меня дружным рёвом негодования. Но как только у меня получилось отъединиться, и они начали слушать, - я уже победил. То была азбука, которую я несколько лет постигал на улицах. Стоя перед толпой, я быстро напитывался её гневом и злостью, которые только что были обращены против меня. Через минуту я просто пылал. Оставалось выразить народное чувство самыми простыми словами и убедительно указать ему новый адрес.
Это может показаться кому-нибудь странным, но гораздо труднее повести за собой инертных, безразличных людей, чем даже таких, которые тебя самого ненавидят. Лишь бы их было много, и они стояли достаточно густо, чувствовали себя плотью толпы. Завладев вниманием, я призвал народ к показательному перекрытию Красного проспекта и походу на Арбитражный суд. Толпа одобрительно зарычала. Неподалёку стояла группа милиции, с двумя подполковниками во главе, и я двинулся в сторону Красного проспекта специально поближе к ним, мысленно подсказывая: 'Вот же я иду, забирайте.' Толпа качнулась за мной. 'Аристов, остановитесь!' - среагировали менты. Я послушно остановился, очень на них надеясь. Подполковники шагнули ко мне. Но в ту же секунду сбоку налетела толпа. Меня подхватило и швырнуло вперёд, потоком в сторону Красного. Успев на мгновение оглянуться, я увидел, как офицеры милиции падают на асфальт. Тут стало ясно, что сегодня к ним в руки лучше не попадаться.
Возникло странное чувство: в этот раз не я перекрывал Красный проспект, а мною перекрывали. Вкладчики заполнили проезжую часть. Поперёк движения транспорта был развёрнут неожиданный транспарант: 'Банду Чалого - под суд!' (имелся в виду судья Чалых). Из джипа, остановившегося в первом ряду, вылез какой-то 'качок' и заорал в мою сторону, чтобы ему дали проехать. Два десятка пенсионеров словно бы только и ждали, бросились к нему стаей. Отбиваясь руками и ногами, он успел скрыться в машине. Вкладчики били по капоту и стёклам, хотели перевернуть джип. Какой-то сержант с дубинкой подобрался ко мне, планируя задержание, но его перехватил невзрачный мужик лет сорока пяти. 'Только попробуй, тронь его, - брызгая слюной, кричал он. - Всю вашу ментуру по проспекту размажем. Воров покрываете!' Всё было как всегда. Только что им было вполне наплевать и на меня, и на Ковязина. Но где бы ещё они могли взять реванш у милиции, 'победить' человека из джипа? Тут они уже и меня, и Ковязина защищали.
Минут через двадцать мне удалось освободить Красный проспект и увести народ на Кирова, 3, чтобы 'наехать' на Арбитражный суд и сразу бежать от наряда милиции, как только толпа поредеет.
Акция была полезна для вкладчиков СТБ. Конечно, им не по силам было понять, с какой целью смещают В.Ковязина и назначают С.Молокина, тем более угадать в этом собственный интерес. Поэтому орали они что ни попадя, браня все фамилии, какие им были известны. Но зато вкладчики напомнили о себе достаточно громко, чтобы в делах СТБ их хоть как-то принимали в расчёт. Мне было тоскливо от общения с ними не по причинам морального свойства. Было тошно, что так сложился мой жизненный путь, и я продолжаю по нему двигаться.
Второй эпизод, который уместно здесь вспомнить, связан с губернаторскими выборами 1999 года. У меня имелся большой зуб на В.Муху, я с удовольствием работал против него. Акция была задумана непростая. Требовалось довести вкладчиков от ликвидационной комиссии СТБ до областной администрации и провести несанкционированный митинг с использованием чучела насекомого. Главная сложность состояла в том, что чучело мухи надо было обязательно сжечь, несмотря на противодействие милиции. Оно обязано было сгореть, хоть ты тресни. Как и в случае с И.Индинком четырьмя годами раньше, нужно было показать всему городу, что правящий губернатор слаб, что у него на крыльце можно делать подобные вещи.
Был морозный декабрьский день. Вкладчиков у подъезда ликвидационной комиссии собралось неожиданно мало, человек двести. Сама ликвидационная комиссия развесила объявления, что действия Аристова она не поддерживает. Вдобавок, как только народ стал накапливаться, в толпу замешался работник обладминистрации Марков (мой давний противник), который повёл агитацию против меня. Годами наблюдая за митингами вкладчиков со стороны, Марков приобрёл значительный опыт. Пришлось мне скорее вмешаться. Я занял на крыльце самую высокую точку и обратился ко всем. Но Марков не унимался, он тоже норовил забраться повыше, чтобы его видели и слышали. Народу скопилось недостаточно много, чтобы дело решал мегафон. Голос Марков тоже покрывал человеческую массу. Как следствие, вместо дружного построения в 'антимухинскую' колонну, на крыльце разворачивалась 'дискуссия', которой по определению нельзя было допустить. Вкладчики идти за мной не хотели. Тогда я забрался ещё выше, на парапет, и рявкнул оттуда, концентрируя против Мухи всё своё раздражение на Маркова и бестолковых манифестантов. Лишь на минуту завладев общим вниманием, уловив верный момент, я дал команду развернуть транспаранты и сразу двинул вперёд. Примерно половина вкладчиков потащилась за мной, другая половина осталась на крыльце с Марковым (вообще говоря, удерживать толпу проще, чем уводить). Мне оставалось радоваться даже такому успеху. По дороге к областной администрации народ проветрился и приободрился, начал понемногу скандировать, распаляясь против властей. Но путь к зданию преградила цепочка милиции.
Это было и плохо, и хорошо. Плохо по той причине, что если бы при первом контакте вкладчики спасовали, ничего поправить уже нельзя было бы. Но я сразу пошёл напролом, не вступая в переговоры, и манифестация преодолела жидкий кордон. Милицию оттеснили. А в этом был уже плюс, поскольку народ, невзирая на малочисленность, ощутил свою силу. На крыльцо обладминистрации поставили коробки с тремя тысячами обращений вкладчиков. Теперь можно было и чучело мухи выставить напоказ, не боясь, что его отберут сразу.
Денис К. притащил чучело из стоящей поодаль машины. Манифестанты окружили его, радостно гогоча. Это было действительно произведение искусства, уничтожать его было жалко. Учуяв запах бензина, менты устремились к чучелу, но вкладчики завопили, преграждая дорогу. Вот-вот должна была начаться свалка. Телекамеры прилежно снимали. Я сделал условный знак Игорю Т. и начал отвлекать внимание милиции на себя. Т., здоровенный мужик, известный в некоторых кругах под кличкой 'Траволта', ловко запалил муху. (Так ловко, что впоследствии, отвечая на вопросы судьи, отчего загорелось чучело, Денис К. задумчиво заявил: 'Точно не знаю, но многие сотрудники милиции курили:') Пламя сразу поднялось высоко, тушить было бессмысленно, разве что ногами пинать под объективами телекамер. Милиционеры схватили 'Траволту' и повели в машину - сделать хоть что-нибудь для отчётности. Но тут вкладчики по-настоящему проявили себя. Всей малой толпой пенсионеры кинулись отбивать Т., дрались совершенно всерьёз и действительно выдернули его уже из салона милицейской 'Волги', которую хотели перевернуть для начала. Ещё полчаса назад у крыльца ликвидационной комиссии это был никому не верящий сброд. Теперь глаза их светились каким-то восторгом, преодолением страха и безразличия. Вздымались кулаки и грозили зданию администрации. Перемена была слишком разительной. 'Мы за тебя, Игорь Юрьевич, - говорили совсем незнакомые люди. - Как хорошо, что мы пошли за тобой:' Впрочем, всё это заранее было известно. В результате 'Траволта' ушёл от преследователей на нашей машине: вкладчики перекрыли перед милицией проезжую часть. Народ был очень доволен победой.
Эти 'танцы' сами по себе не были хороши или плохи. Просто они были 'не то' - карикатурное искажение первоначальной идеи. Я сделался чужим для народа и всё таким же чужим оставался для бизнеса и властей. Вот это последнее - наиболее характерно. Меня хотели использовать, но никогда не пытались 'купить', принять в свою стаю. Слишком от меня пахло улицей. Те, кто долго со мной общался, присматривался, неизменно приходили к выводу, что сам я пристально их изучаю и не смогу быть простым исполнителем. В их глазах я был навеки испорчен знанием, что такое сила и власть, как они создаются и действуют. Их поражало, что я, по виду пребывая в ничтожестве, держусь с ними как-то на равных. И отвращало, что 'коммерсант' из меня за все годы так и не получился.
А что до народа: Лия Ивановна Бех, учительница-пенсионерка и вкладчик 'Русской недвижимости' с огромным опытом общественной работы, однажды произнесла такие слова. Утомившись выслушивать бесконечные стенания о потерянных деньгах, она чутко выделила из всеобщего жалобного потока один мотив (который действительно бесчисленно повторялся): 'Мы на похороны откладывали, нам гробовые деньги верните!' Лия Ивановна выступила вперёд гордой осанкой и невозмутимо произнесла в жалующуюся толпу: 'А что же не умерли? Интересно получается, все копили на смерть, а вместо этого к Аристову явились'. Потрясённые вкладчики стихли. Это было одновременно смешно и жестоко. Но в моём понимании, в каком-то глубоком смысле, Бех была абсолютно права. И дело не в острословии, а в точной оценке. Этот народ-жалобщик действительно 'являлся' ко мне, чтобы рассказывать о своей смерти, переживать публично свою затянувшуюся кончину. В определённом, я надеюсь, совершенно понятном смысле этот 'народ' и умер у меня на глазах.
От наблюдения его неизбежной бессмысленной гибели мне было особенно плохо.


Александр Владимирович Веселков

Однажды вечером в ноябре 1999 года мне позвонили: 'Включай телевизор!' На экране обнаружился предвыборный выпуск программы 'Акцент', посвящённый, как будто, финансовому положению Новосибирской области и проблемам обманутых вкладчиков. Но речь там шла исключительно обо мне. Меня 'разоблачали' и всячески обзывали. В прямом эфире действовал в защиту В.Мухи и ругался в мой адрес начальник управления финансов и налоговой политики областной администрации Александр Владимирович Веселков. Его первой 'жертвой' пала распространённая мною листовка: в проблемах СТБ, вопреки утверждениям Аристова, губернатор не виноват. Второй удар претерпела моя давно избитая репутация: жулик и проходимец, дело-то 'общепризнанное'. Но, нанося третий административный удар, Александр Владимирович вложил в него много уже своего, только ему лично известного. Он сообщил, что давно меня знает (только не уточнил, насколько давно, это произвело бы невыгодное для него впечатление). В 1996-97 годах я хотел, оказывается, взять под контроль весь финансовый рынок Новосибирска в части вкладов физических лиц. Но был разоблачён Веселковым и во время остановлен. А в 1998 году я в Москве на глазах Веселкова пытался разрушить - и даже небезуспешно! - всю банковскую систему России. С его слов могло бы так показаться, что и в Москве лично он мне помешал. Глядя на него в телевизор с напряжённым вниманием, я мысленно восклицал: 'Во даёт Саша!'
:В конце 1996 г. признанный генератор идей в области разорившихся банков, мой сподвижник Александр Юрьевич Матерук изложил проект, согласно которому пора нам было задаться вопросом: а в какие банки вообще народ может деньги вкладывать, чтобы не быть обманутым?.. Для банкиров и общества это могло выглядеть таким образом, что нас всё время спрашивают пострадавшие вкладчики: вот получим из СТБ деньги - так куда же их потом положить? А мы, все в белом, проводим пресс-конференции, публикуем собственные рейтинги доверия к банкам и указываем конкретные адреса, как 'независимые' эксперты. Только вот учредить такое 'информбюро частных инвестиций' следовало при обязательной поддержке банка солидного, обладающего хорошими аналитическими возможностями. В этих целях, как наиболее подходящий, мы выбрали 'Инкомбанк'.
Я написал письмо на имя управляющего Сибирского филиала 'Инкомбанка' Веселкова А.В. Вскоре мы были приняты. Региональный филиал 'Инкомбанка' у станции метро 'Красный проспект' блеском своего офиса превосходил средний новосибирский уровень: чувствовалось подражание высокому столичному образцу. Вдвоём с Матеруком мы вошли в кабинет Александра Владимировича и стали знакомиться. Веселков встретил нас доброжелательно, по-деловому. Со мной он перешёл сразу на 'ты' и общался в какой-то чересчур доверительной манере, но я приписал это небольшой разнице в возрасте, тем более, что он был предельно корректен. Почти высокого роста, прямой и подтянутый, он фигурой своей мало походил на знакомых мне банкиров. Лицо худощавое, уши чуть оттопыренные, глаза, на выкате, голубые. Черты лица в их совокупности придавали ему несколько брезгливое выражение, но это была только игра природы, а сам Александр Владимирович, очевидно зная об этом, успешно со своим лицом боролся и лишь иногда, расслабившись, позволял.
Наш проект заинтересовал Веселкова. Конечно, всё это было дерзко задумано, требовало большой осторожности, но 'Инкомбанк' как раз проводил политику активного привлечения денег физических лиц. Он обещал подумать и предложил составить смету расходов.
- В областную администрацию советоваться побежит, - резюмировал Матерук, когда мы вышли из банка. - Как ему там скажут, так и поступит. Это плохо для нас: Странно, я не думал, что он такой молодой. Не игрок он ещё. Я думал, он постарше и самостоятельно поиграть захочет.
Мы ещё раза два или три встретились с Александром Владимировичем, его сотрудниками, и словно бы продвигались вперёд. Но кончилось тем, что Веселков чётко сказал: дела не будет. Не помню, как он это аргументировал, но как-то корректно. Впрочем, я не сильно расстроился. В душе я не хотел никакого 'информбюро', никакого народного 'просвещения'.
Расставшись тогда с Веселковым, я так и не понял, так и не вспомнил, кто он. Лишь случайная встреча с его младшим братом Аркадием открыла мне вдруг глаза. Надо же! Детьми мы учились в одной школе (? 176), Александр Веселков - двумя классами старше меня. Для того возраста разница была значительная, но нас сближал спорт. Зимой мы играли в хоккей, летом в футбол за местный клуб 'Сокол'. Александр Владимирович был перспективным хоккеистом, я впоследствии почти профессионально занимался футболом. Когда я 'познакомился' с ним в 'Инкомбанке', то сразу должен был его вспомнить, узнать, как и он узнал меня несомненно. Но у Веселкова было время предварительно опознать меня по многим скандальным телесюжетам, а на меня подействовала обстановка блестящего офиса. Трудно было представить в холёном, чуточку брезгливом банкире того долговязого сутулого парня - 'Веселка', 'Сашку' - с хорошим катанием и поставленным кистевым броском. Видимо, Веселков тогда колебался: узнал я его или нет? Может быть, его даже обидела моя невнимательность.
Мне долго не было дела до 'Инкомбанка'. Потом я услышал, что Александр Владимирович переведён на работу в Москву, начальником отдела, то есть вроде бы с повышением. Я не думал, что скоро его увижу.
В августе 1998 г. был объявлен 'дефолт', то есть признание государственной неплатежеспособности. В Новосибирске прекратил выплаты 'Сибирский банк', содрогнулись и замерли местные филиалы крупнейших московских банков. В программах новостей зазвучали столь любезные моему слуху панические интонации. Разгорался парламентский кризис. Понаблюдав и разведав, я созвонился с Ильёй Константиновым, положил мегафон в дорожную сумку и полетел в Москву. Жена Колуги дала мне телефон С.Егорова, президента Ассоциации российских банков.
Москва с первого взгляда произвела прекрасное впечатление: пустые прилавки магазинов, дефицит продуктов даже на рынке, скачущие галопом цены. Народ в метро ехал угрюмый и что-то соображал, казалось, к чему-то готовился. У закрытых дверей многочисленных банковских помещений, как удалось глянуть наскоро, стояли группы растерянных людей. Боже мой, а сколько прекрасных офисов в самом центре города, стратегических точек - вот бы их захватить!.. Константинов сдержанно хмыкал в ответ на мои фантазии. Он числился помощником депутата Госдумы и подрабатывал частным извозом по ночам.
Я позвонил в приёмную С.Егорова и представился помощником Ильи Константинова. Ожидалось, просто веяло в московском воздухе, что это наш шанс. Впрочем, легко было предвидеть, что нам предстоит пройти обязательную бюрократическую процедуру: написать письмо, обозначить вопросы для обсуждения, получить свою очередь на приём. Но реакция на мой звонок превзошла ожидания: Константинова хотели видеть в АРБ срочно. И мы поехали в Скатерный переулок на его 'шестёрке'.
АРБ был официальным органом российского банковского сообщества, с функциями представительскими и политическими. Общую позицию по главным вопросам вырабатывал Совет АРБ, избранный из числа крупнейших банкиров, председателем которого в то время был глава 'Инкомбанка' В.Виноградов. С.Егоров, президент АРБ, имел функции исполнительного директора - вёл переговоры и готовил решения. Мы с Ильёй вошли в небольшой старинный особняк, слегка подпорченный модернизмом в 'новорусском' стиле, и были приняты, как высокие гости. 'А я ведь отвык', - шепнул мне Константинов с усмешкой. Действительно, пяти лет не прошло. Наряду с Кремлём и Барвихой, здесь, в Скатерном переулке, билось сердце ельцинского режима.
Егоров произвёл на меня тяжёлое впечатление. В президенте АРБ легко угадывался бывший матёрый партаппаратчик, уровня ЦК КПСС или выше, знающий о деньгах всё, что только может быть с ними связано. В ходе довольно долгого разговора, в котором я принимал участие, он раза два посмотрел на меня очень пристально, и в глубине его взгляда, на самом-самом донышке я прочёл вдруг холодную ненависть. Приходилось гадать, было это социальное, классовое чувство, или же в моём образе заезжего провинциального авантюриста просто попалось ему на глаза некое олицетворение того безобразия, которое начинало происходить вокруг величайших банков страны. Константинову, бывшему члену Верховного Совета РФ, он, по крайней мере, мог говорить, что ближайшей целью нашей работы должно стать назначение Геращенко на пост главы Центробанка. А я был для него вообще не поймёшь кто, какой-то посланец горячо любимого им, но уже, однако, сидящего на нарах Жени Колуги.
Итак, предлагалось создать массовое движение вкладчиков России, чтобы не допустить падения крупнейших банков того времени - вопреки планам ельцинской Администрации, вопреки интересам других олигархов (правительства России в те дни не существовало). Предвиделось открытое противостояние с опорой на рядовых москвичей, под нашим с Ильёй техническим руководством и политическим управлением АРБ. Ничего более желательного с нашей точки зрения вообразить было невозможно. Егоров позвонил Виноградову и попросил срочно приехать. 'Всё так, как мы говорили, - сказал он в трубку. А для нас пояснил: - В части материального обеспечения будете работать с 'Инкомбанком'. Очевидно, вопрос был наскоро обсуждён ещё перед нашим приходом.
С Виноградовым Илья разговаривал один на один. Минут сорок я нервно курил и пил кофе. Наконец, Константинов заглянул за мной в гостевую комнату и, весело подмигнув, показал на выход.
- Вижу, нормально поговорили? - спросил я, когда мы сели в машину и немного отъехали.
Илья неожиданно захохотал.
- Ты не поверишь, он обнял меня, как брата!.. Он мне говорил: Илья, наконец-то, Илья, наступило время вернуться в большую политику. - Константинов мастерски умел шаржировать интонации и 'показывал Виноградова' очень смешно. - Мы все помним тебя, как человека слова и дела! Настоящего патриота, несгибаемого борца. Ты, Илья, именно тот человек, который сейчас нужен России: Он бороду мне чуть слезами не омочил: Да, друг дорогой, приходится признаваться, что я тебя всё же недооценивал, - заговорил Константинов очень серьёзно. - Как ты смог из Новосибирска это предугадать? Попадание - в 'яблочко'. Завтра получим офис, деньги, оргтехнику. А теперь послушай меня: водку ты больше не пьёшь, с девками по кабакам не катаешься. Такой шанс в политике выпадает раз в жизни, это я точно тебе говорю. У нас обоих ничего равного этому никогда не будет. А сам я, ты знаешь, уже и не ждал ничего:
Радостное томительное предчувствие охватило меня. Я знал за собой нетерпеливое качество: выдавать желаемое за действительное. Но если уж недоверчивый, скептически настроенный Константинов так говорит: Что же, впереди действительно социальный переворот? Стотысячные митинги, демонстрации, баррикады? Нам дают возможность создавать силу, и если сила возникнет, мы уже не упустим её. Первоначальные требования в экономике, под диктовку АРБ, на улицах и площадях быстро выйдут за рамки предписанной деятельности, и мы ещё будем не подстёгивать, а удерживать народные массы, контролируя направление взрыва. Ведь это Москва. Здесь прямым действием решаются вопросы о власти. И мы будем взрывать! Всё-таки сбылись мечты идиота?..
Для меня это означало 'оправдание' всей предыдущей деятельности: всё, выходит, было 'не зря'. Страстные, но наивные мысли о терроризме были далеки от реального воплощения. В мире Женова, Звягина, Фёдорова, Колуги, в котором я жил, не существовало почвы для такого рода идеализма. Государство, режим представали в облике гниющей кучи отбросов, в которой копошатся миллионы безличных червей, стараясь взобраться повыше. Среди них и я копошился. В этой вонючей куче стрелять было некуда, её 'питательной базой' было всё общество, вся страна. Даже чеченцы не проводили 'адресного' отстрела, нутром чуя его бесперспективность: Но вот теперь нам, воюющим за Россию, предоставлялась почти немыслимая возможность ударить 'по площадям'.
Эйфория длилась всего один вечер. Утром обнаружилось со всей ясностью, что надеждам не суждено сбыться. Егоров и Виноградов, оба - 'ушли со связи'. Наглухо, навсегда. Двух мнений быть не могло: по поводу планов насчёт Константинова и использования народной массы АРБ были сделаны такие 'предложения', от которых они не смогли отказаться. Даже крушение 'Инкомбанка', 'Столичного', 'ОНЭКСИМбанка' и 'СБС-Агро' не перевесили то, что было доведено до сведения АРБ, очевидно, ельцинской Администрацией. 'Торг' между двумя группами олигархов закончился, не успев даже начаться.
Константинов сразу сделал этот вывод и подвёл итоговую черту, но я не хотел сдаваться и признавать очевидное. С мегафоном в пакете я отправился посмотреть на московский народ.
На неделю я растворился в масштабах мегаполиса. План был такой: 'снизу' войти в 'Инкомбанк' и реализовать те же самые замыслы АРБ, но как бы совсем без участия Виноградова и Егорова, 'не пугая' фамилией Константинова, которая воспринималась как жупел. Впрочем, я быстро увидел, что для человека 'с улицы' совершенно немыслимо хоть как-то ухватить десятки отделений 'Инкомбанка', разбросанных в разных районах необъятной Москвы. И сами вкладчики отличались от новосибирских. Был, разумеется, контингент озлобленных и возмущённых, но с каждым днём всё больше становилось тех, кто подходил к 'вопросу' с коммерческой точки зрения. В толпе вкладчиков роились персонажи, каких в Новосибирске даже в одиночных экземплярах редко можно было заметить, предлагавшие возврат вкладов за 40 или 50 процентов, и 'торговля' шла бойкая. Среди них, видимо, действительно были люди, имевшие доступ к остаткам на расчётных счетах, а были и просто жулики, собиравшие доверенности и первичные документы. Целью вкладчика было 'завязаться' с первыми и не попасться на уловки вторых, вычисляя их опытным московским нюхом. Галопирующая инфляция подстёгивала процесс: Это был не 1993 год и даже не 1995-й. С мегафоном в пакете я порой чувствовал себя по-дурацки.
Разумеется, я вспомнил про Александра Владимировича Веселкова. Следовало попытаться выйти на руководителей 'Инкомбанка' через него. В этом состоял последний мой шанс. В одном из районных филиалов я убедительно переговорил с управляющим (я там уже почти 'сотрудничал', ездил с ним на банковской машине и обещал даже какие-то 'льготы' для его района) и получил нужный мне телефон. Услышав в трубке мой голос, Александр совсем как будто не удивился. Он назначил мне встречу на улице у главного офиса.
Встреча в Москве земляков-провинциалов, тем более с детства знакомых, проходила без лишнего политеса.
- Понимаешь, я не могу Виноградова вот так, напрямую, о тебе спросить, - сказал Александр, выслушав всю историю. - Есть жёсткие правила субординации. Тем более вопрос понятно какой.
- Ты доложи наверх, как обычно. Но чтобы информация прошла тихо, всего через нескольких человек.
- Ну, о разговоре с тобой я просто обязан доложить, - сказал Веселков с загадочной интонацией.
Через два дня я позвонил, и он назначил мне встречу в главном офисе 'Инкомбанка'. Я заново воодушевился: меня не отбрасывают, со мной хотят говорить. Если бы не хотели, просто обрезали бы все контакты.
Был сентябрь, погода стояла в Москве переменчивая. То ленивое солнце, то моросящий бессмысленный дождь. Листья желтели и падали, обнажая убогую нищету природы, сохранившейся лоскутками внутри Садового кольца. Бульвары с их обнажившимися решётками напоминали мне годы юности. На Тверском я зашёл в Литературный институт, где когда-то учился, и чуждым холодом повеяло на меня от его стен. Листья падали, обнажая решётчатый скелет власти. Мои одногруппники: Надиршах Хачилаев, Наталья Варлей: Это железо на бульварах было сварено на совесть, на много десятилетий. Из них миновала лишь какая-то часть.
В главном офисе 'Инкомбанка', на центральной проходной, мне выписали первый пропуск. Я пошёл дальше, куда показали. Вскоре я оказался внутри небольшого города, между высоких стен, блистающих стеклом и металлом. Во дворике, где тихо журчал фонтан, в окружении миниатюрных аллей, ведущих к нумерованным входам, я понял, что заблудился. Пришлось искать заново, спрашивать, пока не показали новую проходную, где мне выписали второй, более строгий пропуск. Вокруг всё было намазано (так мне казалось) деньгами, как хлеб бывает намазан маслом. Здесь обстановке подобал бы идеальный, по новосибирским меркам, строгий костюм. А я был в мятом пиджаке без галстука. Я впервые увидел, как выглядит внутри настоящая финансовая империя.
В здании, куда я вошёл по второму пропуску, стояла стерильная тишина. Здесь особенно хорошо чувствовалось, что человек может пропасть совершенно бесследно, отдельный человек, каким я и был. Никто не сможет найти, никто не будет здесь спрашивать - им пропуск сюда не выпишут, не запустят. Мне опять показывала охрана, куда надо идти, перед зрачками видеокамер, через многие металлодетекторы.
В кабинете под четырёхзначным номером, куда вёл меня пропуск, сидел Веселков в белоснежной рубашке и в галстуке, но не он был его хозяином. Главным был здесь мужчина лет сорока пяти, невысокий, несколько флегматичный, как свойственно людям данной профессии. Веселков, как и я, был у него 'в гостях'.
- Вот, это действительно Аристов, из Новосибирска, - заговорил Александр Владимирович, словно оправдываясь. - Он сам на меня вышел, сам позвонил. А я его почти не знаю:
- С кем имею честь? - спросил я как можно нахальнее, поскольку всё понял сразу.
- Ну, вы вряд ли 'имеете', - вежливо проговорил флегматичный. - Вам только придётся ответить на несколько вопросов. Отвечать вы будете службе безопасности 'Инкомбанка', то есть сейчас мне. Итак, откуда вы знаете Александра Владимировича и почему решили его побеспокоить?..
Если бы дело происходило в Новосибирске, я бы его 'послал'. Но дело было даже не в Москве, а гораздо хуже. Я вежливо рассказал то, что было, касательно Веселкова.
- Хорошо. Это сходится с нашими данными. Теперь скажите, откуда вы знаете Константинова Илью Владиславовича?
Я сказал и об этом, с улыбкой, обогащая и без того небедную память моего собеседника. Я посматривал на Александра Владимировича, но он отвернулся со скучающим видом. Чуть оттопыренные уши, глаза немного на выкате - всё его лицо в отношении меня имело уже отчётливо брезгливое выражение. По всему было понятно, что у него в банке множество дел, необходимых для банка, а ему вот приходится отвлекаться от того, чтобы приносить родному банку реальную пользу в этот трудный для банка момент, и эта ответственность его угнетает.
- Что вы знаете о переговорах Константинова и Владимира Виноградова, якобы имевших место в офисе АРБ?
Дальше я не стал разговаривать. Всё было мне окончательно ясно и предельно противно. Я ответил, что это уже не имеет никакого значения, тем более, что они знают обо всём со слов Веселкова. А Веселкову они могут полностью доверять, он у них надёжный сотрудник.
- Вы из Москвы уезжайте, - посоветовал флегматичный. - Я вас должен проинформировать, что по всем филиалам разослана ваша фотография и вам не следует больше появляться возле отделений 'Инкомбанка'. Иначе могут быть неприятности. И тогда мы с вами даже поговорить не успеем. Должен сразу предупредить, что вы лично для нас вообще ничего не значите.
Пора мне было уезжать из Москвы, я слишком загостился у Константинова. Но ещё несколько дней я то лежал на кровати, то ездил по знакомым занимать деньги на билет. Ни у кого денег не было. Москва помешалась на том, чтобы скорее тратить рубли, покупать на них соль, спички или доллары. Наконец, в долларах мне сделали заём: Только отдельные люди, всего несколько, оставались в Москве. И 'народа', даже в новосибирском его виде и понимании, там не было вовсе. И люди, и 'народ' при дефолте стремительно исчезали. Только наглое, боязливое, пронырливое жульё сновало повсюду. Миллионы субъектов настороженно обнюхивали друг друга, рассчитывая что-нибудь поиметь. Особенно это было заметно в Государственной Думе, куда мы с Ильёй несколько раз ездили. Прощай же, Москва.
:Лучшие активы 'Инкомбанка' были, разумеется, выведены из-под банкротства, а сам он ликвидировался в соответствии с действующим законодательством. Я узнавал об этом по газетам и слухам. Покончив с работой в Москве, Александр Владимирович Веселков получил назначение в Новосибирскую областную администрацию. Опытные и проверенные люди всегда ведь в цене. Незадолго перед началом кампании по выборам губернатора (1999) я позвонил Веселкову.
- Не звони больше по этому телефону, - несколько нервно сказал Александр Владимирович.
- А по какому звонить? - спросил я логично.
Вместо ответа он отключился.
Впоследствии я видел и слышал его только по телевизору, да и это длилось недолго. Вместе с 'командой' губернатора В.Мухи он вынужден был уйти. Разумеется, он возглавил небольшой новосибирский банк, но это было для Веселкова существенным понижением. Как знак компенсации, он серьёзно разбогател и даже купил резвого арабского скакуна - это такая лошадь особой породы.
Поскольку мы родом с одного жилмассива, до меня доходили слухи, что Александр Владимирович до сих пор меня ненавидит. Он считает, что в Новосибирске имел от меня одни неприятности. А в Москве он, наверно, действительно натерпелся страху, едва не попав в немилость по причине подозрительных связей с 'заговорщиками'.
А я, между прочим, тоже люблю лошадей. Только прежде, чем их завести, мне придётся как следует вычистить все конюшни.

Июль-август 2003 г.